Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 93

причина смеха. Я была убеждена, что захохотал с умыслом какой-нибудь Ясинский, звериные хари и подхватили, а публика просто заразилась, а может быть, даже вообразила, что в этом месте подобает хохотать. Как бы то ни было, хохотали все, весь зрительный зал, и весь конец пьесы был окончательно испорчен. Никого не тронул финальный выстрел Треплева, и занавес опустился под те же свистки и глумления, которые и после первого действия заглушили робкие аплодисменты.

У вешалок возбуждение еще не улеглось. И там смеялись. Громко ругали автора и передавали друг другу:

– Слышали? Сбежал! Говорят, прямо на вокзал, в Москву.

– Во фраке?! Приготовился выходить на вызовы! Ха, ха…»

Авилова приехала домой, и когда ее муж и дети легли спать, она кинулась к шкафу с книгами. Книга Чехова в шкапу, найти ее ничего не стоит… Тогда она прошла в кабинет и со свечой в руках поспешно нашла книгу, дрожащими руками отыскала страницу 121 и, отсчитав строки, прочла: «…кие феномены. Но что ты смотришь на меня с таким восторгом? Я тебе нравлюсь?»

В полном недоумении она пересчитала строки. «Спать, – пишет Авилова, – я не могла. И вдруг точно молния блеснула в моем сознании: я выбрала строки в его книге, а он, возможно, в моей? Миша давно спал. Я вскочила и побежала в кабинет, нашла свой томик „Счастливица“, и тут на странице 121, строки 11 и 12, я прочла: „Молодым девицам бывать в маскараде не полагается“. Вот это был ответ! Все он угадал, все знал».

47. Повесть «Мужики»

После провала «Чайки» вернулся Антон Павлович в Мелихово. Хоть на душе было тяжело, но опять погрузился в работу. Работа была его родным домом, пристанищем, его спасением. Ни одного большого романа Чехову не пришлось написать. Его путь был иным, его прекрасный дар выражался по-другому. Чеховские шедевры так сжаты, кратки и густы, что каждый из них заменял полноценный роман.

Многие авторы отмечали изменение тональности чеховского письма со временем, от радостного и легкого к серьезному и даже мрачному. Вячеслав Фаусек вспоминал: «Я как-то спросил А.П., отчего он так пессимистически настроен последнее время и русская жизнь представлена так мрачно в его последних произведениях». На что Чехов ответил: «Боже мой! Довольно я написал в веселом роде, а много и просто шутовского. Пора мне серьезнее глядеть на жизнь». Начиная со второй половины 1890-х годов писал он уже совсем не так легко, как раньше, а медленно, с чувством, с толком, с расстановкой.

Вернувшись из Петербурга после провала «Чайки» в расстроенных чувствах, пишет Чехов замечательную повесть «Мужики». Помните ее содержание? Николай Чикильдеев работал лакеем в московской гостинице «Славянский базар». У него была жена Ольга и дочь Саша. Николай серьезно заболел, ноги перестали его слушаться. Чтобы свести концы с концами, выжить, Николай вместе с семьей решил переехать в родную деревню Жуково и поселиться в отцовском доме. Однако дом родителей не был светел и чист, как это было раньше. Везде царила грязь с темнотой. В доме жили родители Николая, брат Кирьяк с женой Марьей и брат Денис с женой Феклой. Здесь же жили и их дети. Кирьяк пил и обижал жену. Ольга и Николай быстро поняли, что их приезд был неверным решением. Обстановка была угнетающая. Все в доме ругались и ворчали друг на друга. Склочная мать Николая начала подымать на Сашу руку, хотя родители никогда не били ребенка. Фекла привыкла жить в постоянной ругани, бедности и нечистоте. Ольгу и Николая она ненавидела и обзывала «дворянами» и «барынями». Марья же постоянно плакала из-за побоев мужа. Ей не хотелось жить. Зимой Николай скончался. Ольга вместе с Сашей решила уехать из деревни. Семья мужа радостно восприняла эту новость. Ольга с Сашей начали просить милостыню.

«Мужики» – одно из очень пронзительных чеховских произведений. Пронзительность повести состоит в соединении грубости, ужаса даже, с чувствами светлыми и высокими. Чувства эти соединены с религией, точнее, ею и рождены. Мужики бедны, грязны, напиваются и безобразничают, но они совсем не звери. Конечно, бывший лакей в «Славянском базаре» Николай Чикильдеев, родом из этого же села Жукова, по болезни возвращающийся в деревню, жена его Ольга и дочь Саша несколько выше жуковцев. Жили в Москве, кое-что видели, даже по Москве тоскуют в убожестве мужицкой жизни.

Но вот и сами «мужики». У Чехова сказано: «Мало кто верил, мало кто понимал. В то же время все любили Священное Писание, любили нежно, благоговейно, но не было книг, некому было читать и объяснять, и за то, что Ольга иногда читала Евангелие, ее уважали и все говорили ей „вы“».

В деревню принесли Живоносную икону. Девушки еще с утра отправились навстречу иконе в своих ярких нарядных платьях и принесли ее под вечер, с крестным ходом, с пением, и в это время за рекой трезвонили.

Громадная толпа и своих, и чужих запрудила улицу; шум, пыль, давка… И старик, и бабка, и Кирьяк – все протягивали руки к иконе, жадно глядели на нее и говорили, плача:

– Заступница, матушка! Заступница!

Все как будто поняли, что между землей и небом не пусто, что не все еще захватили богатые и сильные, что есть еще защита от обид, от рабской неволи, от тяжкой невыносимой нужды, от страшной водки.

Плачет и протягивает руки к Живоносной тот самый Кирьяк, который бил безответную жену, и в пьяном виде снова будет ее бить, а самого его высекут в волостном правлении, и он в трезвом виде будет мучиться.

Замечательный в этой повести конец – пережив тяжелую, полуголодную зиму, после смерти Николая Ольга с Сашей уходят из деревни Жуково, просто пешком, без копейки денег пробираются в Москву. Весна, солнце, в полях жаворонки. «В полдень Ольга и Саша пришли в большое село». Там Ольга выбирает избу, которая показалась ей получше, и останавливается перед открытыми окнами. «Поклонилась и сказала громко, тонким, певучим голосом:

– Православные христиане, подайте милостыню Христа ради, что милость ваша, родителям вашим царство небесное, вечный покой».

Тот же вековечный нищенский припев тянет за ней Саша. И выходит как-то так, что смиренные голоса этих женщин говорят больше, чем за себя самих: за всю нищую деревню и Россию.

Повесть выдержала сразу несколько изданий, вызвала мнения различные, произвела шум своеобразием своим, не подходившим под либерально-народническую выкройку. Но подумать только: вещь, полная сочувствия народу, даже с затаенными слезами, вдруг приводит к тому, что какие-то «писатели» при баллотировке автора ее в Союз писателей выступают против