По дороге в Рай - Джордж Пусеп Страница 92

— Да нет! Это подарок! Денег не надо. Просто захотелось тебе подарить, вот и все. Это же твой покровитель! Может, когда-нибудь пригодится. Никогда не знаешь.

— Спасибо… — ответил Гога и проводил Лешу недоумевающим взглядом.

«Вот чудак, — подумал он. — Но все равно приятно».

Эту иконку впоследствии Гога никогда не будет снимать. Для этого будет много причин. Вот уже 24 года, как ее эмаль окрашивает Гогины майки в синий цвет. Что это, если не чудо? Живая икона.

Глава 16. Листья травы

Гога в течение своей пока еще недолгой жизни подвергал себя чрезмерным нагрузкам — как духовным, так и физическим, уделяя особое внимание плотским утехам. Это приводило к полному истощению, безумной усталости, переходящей в безразличие, и заканчивалось депрессией со всеми ее «прелестными» вытекающими.

Депрессия. Новое сознание

Сознание — как замок с множеством уровней, к которым ведет длинная, вьющаяся лестница. Подняться по ней дано не всем. Большинство застревают на первом этаже. Но те, кому посчастливится подняться, увидят много удивительного и интересного. Осознают то, что еще вчера не осознавали. С каждой ступенью свет будет становиться все ярче. Как будто просыпаешься, и первые лучи солнца прикасаются к твоим ресницам. Мистика и тайны окружающего мира с каждой ступенью будут становиться яснее. Общая картина — шире и понятнее. Быстротечность и зыбкость каждого мгновения заставят жить по-настоящему. Вдыхать полной грудью. И самое главное — приведут к пониманию и приятию того, кто всем этим руководит. Удивительно, как Толстой в «Войне и мире» описывает реакцию Кутузова на военные неудачи. Вяло. Почти в полудреме. Как будто уже знает и видит план Всевышнего и приготовленный им исход. Это и есть вершина сознания. Предчувствовать план Бога и не сомневаться в нем.

В институте Гога по-настоящему страдал. При всей насыщенной и интересной студенческой жизни, кипевшей вокруг, его терзала невыносимая боль. Болела душа. «Странно, — думал Гога. — Ведь болит именно душа. Значит, она есть. Она существует». Со стороны этих страданий не было видно, но внутри он сгорал в адском пламени. Кровоточащая рана сопровождала его повсюду, не давая сосредоточиться. Все выглядело как в мутной воде. В тумане. Ему стоило огромных усилий просто прожить день. Апатия и тревога полностью овладели им. Добавился и страх смерти. Каждую ночь он с ужасом ложился спать. Боялся, что уже никогда не проснется. Этот страх мог продержать глаза открытыми всю ночь, покуда Гога, наконец, не вырубался на пару часов. Появились и неврозы. Теперь он каждый день внимательно рассматривал свою ладонь и линию жизни, которая, как ему казалось, сократилась. С перепугу брал шариковую ручку и продлевал ее. То же самое делал с линией судьбы, чтобы та выглядела прямее, а значит, счастливее. Добавился и страх облысения. «Хоть бы до тридцати пяти дотянуть, а там уж черт с ним!» — с ужасом думал Гога. Не проходило дня, чтобы он вдруг не останавливался и, проведя ладонью по своей густой шевелюре, поднимал ладонь на свет и считал, сколько волос осталось между пальцами. Обычно это было несколько десятков, что подтверждало — лысина не за горами. (К слову, этого до сих пор не произошло.) Спустя несколько часов он вновь смотрел на ладонь, дабы убедиться, что линия жизни и судьбы, спасенные шариковой авторучкой, не стерлись. Это превратилось в ежедневный ритуал. (Когда сокурсники будут пародировать его в будущем, они, смеясь, станут разыгрывать именно эту пантомиму: ладонь, волосы и озабоченное лицо.) Восхитительное звучание молодости не доходило до него. Лишь боль низкой, трагической нотой сопровождала повсюду. Добавилась еще одна «катастрофа», о которой он с ужасом поведал своему дружбану Стасику: главный инструмент его мужской силы стал плохо работать, а иногда и вообще отказывался вставать.

«Почему все эти гадости случаются со мной?» — думал Гога. Единственное, во что он верил, — ничего просто так не происходит. В этих невыносимых муках, как при родах, рождалось новое сознание. Оно всеми силами старалось продраться сквозь препятствие, как пробивается сквозь скорлупу цыпленок, чтобы высунуть голову и увидеть свет. Как из ползучей гусеницы рождается удивительной красоты бабочка, чтобы распахнуть крылья и запорхать в восхитительном полете. Теперь это новое делало мучительный шаг вперед. Вверх! Выше! Там, где больше света! Душа тянулась к звездному небу! Теперь он каждую ночь проводил с ним. И чем дольше он созерцал необъятное, мерцающее в темной синеве пространство, тем больше его душа наполнялась покоем. Каким-то новым, доселе неизвестным чувством свободы, сбрасывающим цепи земного притяжения. Он стал смотреть на все другими глазами. Меньше углублялся в дневную суету. Больше размышлял о безграничном. Все, что еще вчера казалось таким важным, вдруг стало незначительным и таяло на глазах. Гога впервые понял — то, на что он смотрит в ночи, гораздо реальнее того, что он видит ежедневно вокруг. Небо над ним существует испокон веков и будет существовать до скончания времен. Все остальное — мгновение. И жизнь человека лишь миллисекунда! «Действительно! — с трепетом в сердце думал Гога. — Мы знаем, что смерть неизбежна и окружает нас повсюду. Мы это знаем, но не осознаем. Она для нас вроде есть… И вроде ее нет. Как воздух. Но ведь это страшно! А нам нет. Природа об этом позаботилась. Дозирует нашу способность осознавать. Бережет нас. Какой была бы наша жизнь, осознай мы все? Была бы она выносимой? Поэтому между знать и осознавать расстояние в миллионы километров, если не световых лет!» И в этом тоже гениальность природы — в непозволении углубляться в мысль, что все мы смертники и изначально обречены. Без права выбора или обжалования приговора. И никто нам не в силах помочь. Мы рождаемся, чтобы умереть. Но почему?! А может, все это лишь сон? Сон Господа Бога, который никогда не кончается?

Такие вопросы стали занимать Гогу все больше. «Что значит, когда мы говорим «я»? — спрашивал он себя. «Я» — это когда родился и сосал грудь матери? Или когда произнес первое слово? Или когда впервые влюбился? Или когда у меня родился первый ребенок? Или когда стану дряхлым? Буду плохо видеть и слышать. Так кто же из всех этих «я» является настоящим? Может быть, «я» — это нечто постоянное и не меняющееся? Живущее где-то в пространстве вне нас? Ожидающее момента, чтобы вселиться в тело, соответствующее этому «я»? И когда это тело уйдет, оно останется и продолжит свое существование в ожидании нового? А как можно распознать это «я»? Ведь,