Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми Страница 91

полог в «Колыбели» кисти Берты. По словам историка искусства Франсуазы Кашен, отчетливые эмоции этого портрета противостоят «пустым лицам, которые присутствуют на его остальных картинах», ведь на нем запечатлено «выражение, которое никогда не покидает лицо Берты Моризо – своего рода дикая печаль и тревога, которые, возможно, были глубоко укоренившимся чувством – эта черта характера словно тень смерти легла на ее красоту»[480].

Пока Берта позировала, разговор постоянно возвращался к двум сложным темам. Во многих отношениях их можно назвать лейтмотивами всей жизни Берты: первая была связана с искусством, вторая – с браком.

В старом ателье Надара вскоре планировалась независимая выставка, организованная самими художниками. Она должна была стать именно тем, за что ратовал Базиль, – альтернативой Салону, демонстрацией нового искусства, справедливого, демократичного и просвещенного (в противовес авторитарному, реакционному и закрытому Салону). Единомышленники Базиля и последователи Мане, среди которых были Моне, Ренуар, Дега, Сислей и Писсарро, пытались воплотить в жизнь замысел своего покойного друга. Они испытывали отвращение к реакционному повороту в политике – сначала при Тьере, а теперь при Мак-Магоне – и к аналогичному повороту в мире искусства. Салон 1872 года резко повернул время вспять. Все они были твердо убеждены в необходимости что-то предпринять.

В мае 1873 года друг Золя и Сезанна Поль Алексис публично поддержал проведение выставки в газете L’Avenir National («Национальное будущее»), за что получил благодарственное письмо от Моне, впоследствии опубликованное. L’Avenir National была республиканской газетой (Мак-Магон закрыл ее пять месяцев спустя), а Алексис – не столько искусствоведом, сколько заинтересованным репортером, мотивированным не столько художественными соображениями, сколько убеждением, что новым художникам, как и работникам других отраслей, необходимо самоорганизовываться.

Объединившиеся художники решили создать так называемое «Анонимное общество»[481]. Во многом программа общества отражала желание возродить, в отсутствие Курбе, идеал децентрализации, изначально возникший во времена Коммуны, но на этот раз исключительно в сфере искусства. Члены общества подписали гордую эгалитарную хартию через два дня после Рождества 1873 года. По настоянию Писсарро, она была основана на уставе профсоюза пекарей в его родном Понтуазе. Все члены организации, как мужчины, так и женщины, будут иметь равные права. Более того, не будет никаких препятствий для членства – лишь взнос в размере 5 франков в месяц стал единственным условием. Во время выставок (в проведении которых и заключался основной смысл существования общества), место, отведенное каждому художнику, определялось жеребьевкой. Столь простой (почти до комичного) метод был своего рода камнем в огород иерархической структуру выставок в Салоне.

Когда в мае 1873 года Моне впервые объявил прессе о планах проведения выставки, имени Берты не оказалось в списке участников. Однако к концу года опубликовали новый список, и на этот раз она была там единственной женщиной. Одним из организаторов выставки стал Дега, который провел почти полгода (с октября 1872 по март 1873-го) в Новом Орлеане, где его братья занимались торговлей хлопком. Берту пригласил именно он.

Он также пытался завербовать и Эдуарда, объясняя его первоначальный отказ негативным влиянием Фантен-Латура и «некоторой паникой, в которую он сам себя вогнал». Дега надеялся, что тот передумает: «Кажется, в этом вопросе пока нет ничего определенного»[482], – поделился он с Бракмоном. Однако к тому времени, когда Берта сказала Эдуарду, что будет участвовать, его решимость окрепла – он дал ей понять, что не имеет никакого отношения ни к обществу, ни к выставке. Более того, он сказал ей, что она совершает серьезную ошибку, ввязываясь в это дело, и неоднократно пытался отговорить ее. Однако Берта уже приняла решение, и переубедить ее было невозможно. Напротив, это она – в своей дразнящей манере, даже с некоторым вызовом – настаивала на том, чтобы Эдуард пересмотрел собственный отказ.

Эдуард был не единственным, кто предостерегал Берту от участия в выставке «отколовшихся» художников. В период между подписанием устава в конце 1873 года и отправкой работ на выставку она столкнулась с огромным давлением, вынуждавшим ее отказаться от участия в выставке. Берта стояла перед дилеммой. С одной стороны, она была польщена тем фактом, что участвовать ее пригласил человек, к которому она относилась столь серьезно – Дега. С другой стороны, она осознавала, что все это крайне спорная затея. Серьезного художника, пытающегося построить успешную карьеру, должна бы была беспокоить перспектива общения с группой самопровозглашенных республиканцев и индивидуалистов, которых публика ассоциировала с коммунарами. Хотя Эдуард считался самым заметным из несогласных, он был не единственным художником, отклонившим приглашение. Когда Моне пригласил Анри-Мишеля Леви принять участие в выставке, тот отказался, сказав, что «боится скомпрометировать себя».

Ставки были особенно высоки из-за того, что в последнее время дела у Берты шли довольно хорошо. Недавно Дюран-Рюэль продал одну из ее картин их общему с Эдуардом другу Альфреду Стивенсу за 800 франков – это был самый крупный гонорар за картину одного из будущих импрессионистов. Другие тоже обратили внимание на ее работы. Какая-то часть ее личности всегда неохотно верила в себя, но другая чувствовала неуязвимость. Сейчас Берта была уверена в себе как никогда раньше.

Несмотря на республиканские взгляды, Эдуард сторонился любых группировок и отказывался сотрудничать с теми, кто в политике был радикальнее его самого. Именно поэтому он отказался участвовать в союзе художников Курбе во времена коммуны, и именно поэтому не присоединился к отколовшемуся «Анонимному обществу». Увидев, какая судьба постигла Курбе, он испугался политических интриг и решил не поддаваться очередным иллюзиям. Не был он в восторге от отколовшейся группы и с эстетической стороны. Хотя он гордился тем, что оказал влияние на столь многих представителей молодого поколения, уровень большинства подписавших хартию не произвел на него впечатления. Конечно, Дега, Моне, Ренуар, Сислей, Сезанн и Писсарро были серьезными художниками и друзьями, но многие другие – в лучшем случае «воскресными художниками». Публика и критики увидят это сами. Участие в выставках вместе с ними не помогло бы его делу.

Однако прежде всего Эдуард был убежден, что, организуя альтернативную выставку, отколовшиеся художники отказывают себе в огромной аудитории Салона и, следовательно, в возможности извлечь выгоду из недавних достижений. Эти достижения не казались иллюзорными. Работы многих из отколовшейся группы продавались на аукционе в отеле Друо в январе, за три месяца до выставки. Картины Моне и Сислея ушли за 500 франков. Две картины Писсарро – за 700 и 900 франков, а картина Дега (к его большому удивлению) была продана за 1100 франков. После долгих лет борьбы это выглядело чрезвычайно обнадеживающе.

Писсарро написал Дюре, радуясь успеху аукциона, и тот его должным образом поздравил. Однако Дюре думал и о предстоящей выставке и выбрал именно этот момент, чтобы