«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд Страница 91

Поппер неустанно подчеркивал, что научность идеи (в конце жизни он сказал бы просто «рациональность»7) определяется ее открытостью испытующей критике. Новые теории выдвигаются в надежде на то, что их сила завоюет поддержку других ученых, однако выдвижение новой теории сопряжено с риском опровержения или игнорирования. Подлинно научная идея отличается тем, что способна быть подвергнута испытанию, которое может привести к ее опровержению. Следует подвергать свои идеи суровым испытаниям: опровергая их самостоятельно, мы избавляем себя от того, что кто-то сделает это за нас, и в то же время заставляем себя искать новые и, возможно, менее уязвимые идеи. Тем не менее мы не можем беспристрастно относиться к собственным теориям, и поэтому их слабые стороны всегда заметнее извне8. Однако даже если наша теория оказывается под угрозой опровержения, мы в некоторой степени имеем право отстаивать ее: явное опровержение – само по себе теоретическое предположение, неопределенное по своей природе, так что идея, поспешно отброшенная из-за своей явной опровержимости, позднее может оказаться стóящей9.

Я неукоснительно отстаивал шейдианское прочтение в спорах, развернувшихся в интернете в конце 1997 года, и уже, казалось бы, завоевал много сторонников. Но когда я готовил полную версию своей шейдианской аргументации, меня стали беспокоить некоторые детали, ускользнувшие от моего внимания (в особенности связь между Альфином и Альфиной), а также критические замечания Эллен Пайфер (их обоснованность подкреплялась и рядом не приведенных ею аргументов) и воспоминания Дмитрия Набокова о том, что отношение его отца и к шейдианской, и к кинботианской точке зрения было куда более пренебрежительным, чем я мог предположить на основании отзыва Набокова о моей магистерской диссертации. Мне было необходимо пересмотреть свою позицию.

С тех пор как в 1979 году Вера Набокова провозгласила «потусторонность» «главной темой» писателя10 и я защитил докторскую диссертацию, посвященную теме потустороннего в «Аде» в частности и набоковской метафизике вообще, проницательные читатели начали все больше и больше убеждаться в существовании у Набокова интереса к подобной проблематике. Несмотря на то что, распутав и сведя воедино тонкие узоры романа, я продемонстрировал загробное участие Люсетты в жизни и творчестве Вана и Ады, из этого опыта нельзя было напрямую вывести формулу для «Бледного огня». Все романы Набокова работают за счет сложных взаимосвязей и разветвленных взаимоотношений и основаны на общей системе идей и оценок, однако ни один из них не может быть использован в качестве шаблона для исследования другого.

Когда я перечитывал и переосмыслял «Бледный огонь», внимание мое привлекали как новые паттерны, так и развитие старых; они представлялись задачами, которые то усложняли другие задачи, то вдруг способствовали их решению; роман продолжал преподносить мне все новые сюрпризы, будившие меня посреди ночи или неожиданно приходившие мне в голову, когда я «намыливал в третий раз все ту же ногу», причем случалось это порой и тогда, когда я был настолько утомлен новыми открытиями, что хотел лишь одного – чтобы им пришел конец.

Предлагаемые мной решения задач, которые Набоков ставит в «Бледном огне», должны удовлетворить кинботианцев, шейдианцев и противников теории единого авторства. Поппер подчеркивал, что успешная теория не просто опровергает прежние теории, но и показывает, что они были более удалены от истины, хотя то, к чему эти подступы ведут, и не может быть увидено до тех пор, пока не будет открыто новое объяснение11. Различные роли, которые играют находящиеся по ту сторону Хэйзель, Шейд и родители поэта в Кинботовой Зембле, в поэме и Комментарии, могут объяснить дразнящие воображение переклички между обманчиво несопоставимыми частями романа куда более отчетливо, куда менее проблематично, чем теории единого авторства, не говоря уже о теориях двойного авторства, которые если и пытались обосновать присутствие скрытого замысла в романе, то лишь ссылками на Набокова или иронию судьбы. Я, разумеется, могу ошибаться. В предложенном мной прочтении могут быть скрытые недостатки, которые я не так хорошо искал: когда-то мне казалось, что я достаточно обосновал единое авторство Шейда сначала в биографии, а потом в интернете, но сейчас мне делается не по себе при виде того, что я упускал из внимания, поддавшись видимому превосходству доказательной базы той теории.

У меня нет никаких сомнений, что в «Бледном огне» предстоит сделать много новых открытий: вполне может быть, что найдутся более прямые – или, по крайней мере, дополнительные – способы достижения тех же самых выводов; появятся новые следствия вышеизложенных прочтений; вскроются новые первопричины предложенных мной взаимосвязей; появятся неучтенные мной объяснения многим фрагментам романа. И Набоков, и Поппер, каждый по-своему, обоснованно настаивают на том, что ни одно из сделанных открытий не может считаться окончательным, что синтез представляет собой тезис новой серии, что успешная теория ставит новые задачи.

Кун: парадигмы

На первый взгляд, жизнеспособность прочтений «Бледного огня» в духе единого авторства подтверждает влиятельную концепцию парадигмы, разработанную Томасом Куном, однако в конечном счете подрывает ее. Те, кто читал «Бледный огонь», ожидая найти в романе скрытые соответствия между поэмой и Комментарием, тяготели к одной из двух гипотез единого авторства, но не потому, что Набоков заложил эти гипотезы в свой текст в качестве заведомо ложных решений (он считал, что роман исключает оба), а потому, что эти гипотезы лежали ближе к поверхности, чем предлагаемое мной прочтение. Шейдианская гипотеза в особенности способна породить объяснение, которое сбивчиво приближается ко многим элементам моих решений главных загадок «Бледного огня». Тот факт, что объясняющая сила шейдианской гипотезы – по крайней мере, пока мы сосредоточены на том, что она пытается объяснить, – превосходила по этому параметру все остальные, усложнил задачу усвоения критики этой гипотезы теми из нас, кто ее придерживался (стоит отметить, впрочем, что и критика эта была далека от ясности). Не будь шейдианской гипотезы, к решению, подразумевающему потустороннее влияние Хэйзель, Шейда и его родителей, удалось бы прийти раньше. Может быть и так, что оно все еще ожидает своего часа. Как подчеркивает Поппер, смелые теории заслуживают внимания, даже если они ошибочны. Развитие знаний невозможно без дискуссий, порождаемых такими теориями.

Даже тогда, когда прочтение в духе единого авторства Шейда стало завоевывать многочисленных сторонников среди читателей «Бледного огня», когда казалось, что прочтение это дает самое всеобъемлющее объяснение бесконечным скрытым связям между, казалось бы, разобщенными частями романа, оно никогда не было парадигмой, ограничивавшей своими