Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 91

«Опять была Масленица. Я сидела вечером в кабинете Миши и читала. Брат, приехавший из Москвы, играл в гостиной на рояли, муж за письменным столом что-то писал. Вдруг крышка рояля хлопнула, и брат Алеша быстро вошел к нам.

– Не могу я больше в этой адской скучище мучиться! – крикнул он. – Неужели я за этим приехал в Петербург? Едемте куда-нибудь!

Миша посмотрел на часы:

– Куда теперь ночью ехать? Ты с ума сошел.

– Двенадцати еще нет. Какая же ночь? Ну, двигайтесь!

Он схватил меня за руку и стал тащить.

– Но куда ехать? – слабо протестовала я.

Алеша взял газету.

– Маскарад сегодня в театре Суворина. Прекрасно!

– А костюмы? Или домино?

– Пустяки! Найдем. Только живее!

Он стащил меня с кресла и бегом проводил в спальную.

– Одевайся! и я…

Миша наотрез отказался ехать. Когда мы одевались в передней, он кричал нам:

– Сумасшедшие! Шлендры!

– Молчи, департаментская крыса! – отвечал Алеша».

Брат с сестрой кинулись в костюмерные магазины, но уже все было закрыто. С большим трудом в одном месте им удалось достать маскарадный костюм для Алеши и домино для Лидии. Через несколько минут они подъезжали к театру.

И снова слово Лидии:

«– Ты не бросай меня одну, – просила я брата, – мне будет жутко. Зал театра показался мне каким-то кошмаром. Он был битком набит, двигаться можно было только в одном направлении, вместе с толпой. Я нащупала в своей сумке пару орехов (остались после игры в лото с детьми) и сунула их в рот, чтобы не забыться и не заговорить своим голосом, если встречу знакомых.

– Не подавись! – предупредил брат и вдруг чуть не вскрикнул: – Смотри направо…

Направо стоял Чехов и, прищурившись, смотрел куда-то поверх голов вдаль.

– Теперь, конечно, я свободен? – сказал Алеша и сейчас же исчез.

Я подошла к Антону Павловичу.

– Как я рада тебя видеть! – сказала я.

– Ты не знаешь меня, маска, – ответил он и пристально оглядел меня.

От волнения и неожиданности я дрожала, может быть, он заметил это? Ни слова не говоря, он взял мою руку, продел под свою и повел меня по кругу. Он молчал, и я тоже молчала… Немирович как-то ухитрялся кружить вокруг нас и все повторял свое: „Э-ге-ге!“

– Неужели он узнал тебя? – беспокоился Чехов. – Не оборачивайся! Хочешь пить? Пойдем в ложу, выпьем по стакану шампанского.

Мы с трудом выбрались из толпы, поднялись по лестнице к ложам и оказались в пустом коридоре.

– Вот как хорошо! – сказал Чехов. – Я боялся, что Немирович назовет тебя по имени и ты как-нибудь выдашь себя.

– А ты знаешь, кто я? Кто же? Скажи!

Я вырвала у него свою руку и остановилась. Он улыбнулся.

– Знаешь, скоро пойдет моя пьеса, – не отвечая на вопрос, сообщил он.

– Знаю. „Чайка“.

– „Чайка“. Ты будешь на первом представлении?

– Буду. Непременно.

– Будь очень внимательна. Я тебе отвечу со сцены. Но только будь внимательна. Не забудь.

Он опять взял мою руку и прижал к себе.

– На что ты мне ответишь?

– На многое. Но следи и запомни.

Мы вошли в пустую аванложу. На столе стояли бутылки и бокалы.

– Это ложа Суворина. Сядем. Чокнемся.

Он стал наливать шампанское.

– Не понимаю! – сказала я. – Ты смеешься? Как ты можешь сказать мне что-нибудь со сцены? Как я пойму, что именно эти слова относятся ко мне? Да ведь ты и не знаешь, кто я?

– Ты поймешь… Сядь, пей, пожалуйста.

– Жарко!..

Мы вернулись в зал, сперва ходили, а потом сели в уголке.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросил Чехов. – Расскажи про себя. Расскажи свой роман.

– Какой роман? Это ты пишешь романы, а не я.

– Не написанный, а пережитый. Ведь любила ты кого-нибудь?

– Не знаю.

Двигалась мимо нас, шуршала и шумела толпа. Не обычная, нарядная толпа, а какая-то сказочная или кошмарная. Вместо женских лиц – черные или цветные маски с узкими прорезами для глаз. То здесь, то там высовывались звериные морды из-под поднятых капюшонов мужских домино, ярко блестели пластроны фрачных сорочек. И над всем этим гремел непрерывно оркестр пьянящими вальсами, страстными ариями. Голова у меня слегка кружилась, нервы были напряжены, сердце то замирало, то билось усиленно. Вероятно, выпитое шампанское не прошло даром.

Я прислонилась плечом к плечу Антона Павловича и близко глядела ему в лицо.

– Я тебя любила, – сказала я ему. – Тебя, тебя…

– Ты интригуешь, маска, – сказал он. – И ты противоречишь себе: ты только что сказала „не знаю“.

– Нет, это не противоречие. Может быть, это была и не любовь, но, кажется, не было ни одного часа, когда я не думала бы о тебе. А когда я видела тебя, я не могла наглядеться. Это было такое счастье, что его трудно было выносить. Ты не веришь мне? Дорогой мой! ненаглядный!

Он откинул прядку волос со лба и поднял глаза к потолку.

– Ты мне не веришь? Ответь мне.

– Я не знаю тебя, маска.

– Если не знаешь, то все-таки принимаешь меня за кого-то. Ты сказал, что ответишь мне со сцены.

– Сказал на всякий случай. Если ты не та, кому я хотел сказать, это значения не имеет. Тогда ты не поймешь.

– А кому ты хотел сказать?

Он улыбнулся:

– Тебе!..

Он опять улыбнулся и наклонил голову ко мне.

– Ты будь внимательна и следи. Но ты не кончила рассказывать свой роман. Я слушаю.

– Роман скучный, а конец печальный, Антон.

– Конец печальный?

– Я же тебе сказала, что не знаю, любила ли я действительно. Разве это значит любить, если только борешься, гонишь эту любовь, прислушиваешься к себе с постоянной надеждой: кажется, я уже меньше люблю кажется, я выздоравливаю, кажется, я наконец победила. Разве это любовь?

– Не было бы любви, не было бы и борьбы, – быстро сказал он.

– А! Значит, ты мне веришь!

– Я не знаю тебя, маска.

Он взял меня под руку и встал.

– Тут много любопытных глаз. Ты не хочешь еще вина? Я хочу.

Мы опять поднялись в ложу, после того как Чехов удостоверился, что она пуста.

На столе стояли две почти полные бутылки. Мы опять уселись и теперь стали весело и бессвязно болтать… Мы выглянули в зал. Публика очень заметно поредела. Я увидела Алешу, который щурился во все стороны. Очевидно, искал меня. Мы, смеясь, быстро спустились и около лестницы столкнулись с Сувориным и К°.

– Антон Павлович! – закричал он. – Мы