Моцарт - Марша Дэвенпорт Страница 89

Инстинктивно он понимал, что немецкий голос неотделим от прозрачной, чистой песни. Спагетти – итальянцам! Одним мановением он задает направление всем своим немецким последователям, от кузена Констанции Карла Марии фон Вебера до Рихарда Штрауса. «Волшебная флейта» невозмутимым движением дивной мелодии, расширяясь, перетекает в торжественные мистические хоровые напевы, в которых воплотились духовные идеалы Вольфганга. Вдобавок в опере есть изумительные народные немецкие песни Папагено и хор рабов «Das klinget so herrlich» («Откуда приятный и нежный этот звон»), который всего лишь рассказывает об одном реально существующем немецком празднике – фестивале Männer-Gesang-Verein, не более того. И здесь тоже Вольфганг предвосхищает музыкальные открытия. Разительным исключением из этого тевтонского колорита стала партия Царицы Ночи, две ее ошеломительные арии, написанные Вольфгангом для Йозефы Хофер, старшей сестры Констанции, для той девушки, которую он знал со времени, когда она хлопотала по хозяйству в Мангейме. В Вене были споры насчет исполнения Йозефы и качества ее голоса, но то, что у нее феноменально высокий и сильный, никто не отрицал; не оспаривали и того, что она была достойной певицей. Обе арии, наивысшей точкой которых было верхнее «фа», с тех пор остаются кошмаром для начинающих колоратурных сопрано.

«Волшебная флейта» стала необходимой, неотъемлемой частью немецкой жизни. Она запечатлена в сердцах людей от Рейна до Дуная. И она – такая же необходимая часть каждого оперного театра, как крыша или ряды стульев. И, как вся музыка у Вольфганга, она воспринимается одинаково свежо и при первом, и при двадцатом прослушивании. Удивительной красоты гармонии и оркестровки становятся все более близкими и задушевными, завораживающе контрастируя с кажущейся простотой партитуры. Эта опера не настолько универсальна в своей привлекательности, как «Фигаро» или «Дон Жуан», которые пользуются популярностью во всем мире. Но им чего-то не хватает: они не стали провозвестниками нового немецкого искусства.

Разумеется, Вольфганг и не подозревал обо всем этом. Он работал над своим произведением в небольшом павильоне Zauberfloetenhaeuschen (Домик «Волшебной флейты»[61]), рядом с театром Шиканедера, где композитора, смеха ради, фактически держали под арестом, чтобы импресарио мог следить за его работой. Шиканедер был наслышан о склонности гения к проволочкам и не хотел рисковать. И потом, как всякий профан, он постоянно норовил вмешиваться в процесс написания музыки, спорить и давать Вольфгангу советы. Так одна из арий Папагено (а ее исполнял сам Шиканедер) переписывалась пять раз. «Дорогой Вольфганг, – писал он, торгуясь из-за одной ноты, – настоящим сообщаю, что я верну ваше “па-па-па”, которое мне на самом деле очень нравится. В любом случае это сгодится. Вечером мы с вами встречаемся на прежнем месте. Ваш Э. Шиканедер». Прежнее место – это, конечно, таверна, где Вольфганг сидел и пил с Шиканедером в том же расположении духа, в каком находился, дозволяя ему вмешиваться в партитуру, – в состоянии полного безразличия. У него попросту не оставалось сил, чтобы протестовать, чтобы сказать, до чего ему не нравятся все эти грубые шутки и наглое вмешательство в музыку. Вольфганг был влюблен в «Волшебную флейту». Он любил ее так же, как любил «Фигаро», – всем сердцем. После целого дня работы в летнем домике и почти всей ночи возлияний вместе с Шиканедером и еще двумя певцами, Шаком Герлем, он шел, спотыкаясь, домой, – бледный, растрепанный, с безумным взглядом, и, цепляясь за конторку, обхватывал голову руками и продолжал сочинять. Временами голова начинала кружиться, а пол кренился и раскачивался. Несколько раз Вольфганг терял сознание.

Так называемый Домик Волшебной флейты, где Моцарт написал свою оперу «Волшебная флейта»

В то лето он однажды запер квартиру – из экономии – и переселился в павильон Шиканедера. Большую часть года его семью составляли он сам, канарейка, слуга по имени Примус и приходящая горничная. Примус в доме не ночевал, и Вольфганг часто оставался один, чего он терпеть не мог. Констанция первого июня уехала в Баден и взяла Карла с собой. Вольфганг, если выдавалась возможность, навещал ее по выходным, Месяц назад он обратился в городской совет Вены с просьбой «назначить его заместителем уже стареющего г-на капельмейстера Хоффмана, на данный момент без оплаты» в собор Св. Стефана – кафедральный собор Вены. Прошение легко удовлетворено, и эта должность сулила полную занятость с оплатой после смерти капельмейстера Хоффмана. На душе у Вольфганга стало капельку легче, если бы не некоторые обстоятельства. В разлуке с Констанцией он писал ей почти каждый день.

«Я рад, что у тебя хороший аппетит, – тот, кто много ест, тот много и испражняется, – нет, много гуляет, я хотел сказать. Но я не хочу, чтобы ты подолгу гуляла без меня. Умоляю тебя точно следовать моему совету, потому что он идёт прямо из моего сердца. Прощай, любовь моя, единственная. Лови, они в воздухе – те 2999 ½ маленьких поцелуйчиков от меня; они летают вокруг, ожидая, что кто-нибудь поймает их. Послушай, я хочу прошептать кое-что тебе на ушко – и ты пошепчи мне в ответ – и теперь мы откроем и закроем рты – снова – снова и снова – и, наконец, скажем: “Это всё про Плампи-Штрампи”. Понимай, как знаешь – вот почему это так удобно. Прощай. Тысяча нежных поцелуев. Всегда твой Моцарт».

Вовсе не было такой уж большой шуткой то, что, написав это письмо или другие, подобные ему, Вольфганг надевал шляпу и отправлялся в театр Шиканедера, чтобы отыскать в гримерной свою приятельницу мадам Герль, шаловливую и на все согласную. Она не отличалась особенным очарованием, и вдобавок у нее, в самом деле, был один серьезный недостаток в лице мужа, с которым Вольфганг, к слову, довольно часто встречался. Но уж если Вольфганг не имел возможности получить своё законным образом, он получал желаемое как-нибудь иначе. В этом последнем злосчастном романе не было ничего веселого, озорного или мальчишеского. Всё это больше напоминало кутежи в питейных заведениях, где каждый пил без причин, вкуса и соблюдения приличий. А если бы он не делал всего этого, то что бы он делал тогда? Сидел дома, уставившись на пустую кровать жены, и вновь подсчитывал бы свои долги? Ничто не противодействовало всему этому, и ничто не напоминало о счастливых днях с Келли и Сторачи, в гуще придворной жизни, сосредоточенной вокруг императора Иосифа, который теперь, по прошествии времени, казался самым очаровательным, великодушным светским человеком, какого он только знал.

Годом раньше,