Лермонтов. Злой рок мистического поэта - Владимир Григорьевич Бондаренко Страница 89

Белинский писал об этом последнем большом эпическом замысле Лермонтова в статье, посвященной второму изданию «Героя нашего времени»: «…пылкая молодость, жадная впечатлений бытия, самый род жизни, – отвлекали его от мирных кабинетных занятий, от уединенной думы, столь любезной музам; но уже кипучая натура начала устаиваться, в душе пробуждалась жажда труда и деятельности, а орлиный взор спокойнее стал вглядываться вглубь жизни. Уже затевал он в уме, утомленном суетою жизни, создания зрелые; он сам говорил нам, что замыслил написать романическую трилогию, три романа из трех эпох жизни русского общества (века Екатерины II, Александра I и настоящего времени), имеющие между собою связь и некоторое единство, по примеру куперовской тетралогии, начинающейся «Последним из могикан», продолжающейся «Путеводителем в пустыне» и «Пионерами» и оканчивающейся «Степями»…»

Как считают ученые, замысел первого романа, скорее всего, был связан с Пугачевским восстанием, может быть, с завершением начатого «Вадима». Второй роман – «из времен смертельного боя двух великих наций, с завязкою в Петербурге, действиями в сердце России и под Парижем и развязкой в Вене». Третий роман – «из Кавказской жизни, с Тифлисом при Ермолове, его диктатурой и кровавым усмирением Кавказа, Персидской войной и катастрофой, среди которой погиб Грибоедов в Тегеране».

Может быть, он вернулся бы и к «Герою нашего времени». Пишет же предполагаемый путешествующий офицер, которому попали в руки тетради Печорина:

«Я поместил в этой книге только то, что относилось к пребыванию Печорина на Кавказе; в моих руках осталась еще толстая тетрадь, где он рассказывает всю жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь я не смею взять на себя эту ответственность по многим важным причинам.

Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина? – Мой ответ – заглавие этой книги. «Да это злая ирония!» – скажут они. Не знаю».

Вместо Лермонтова уже о Печорине стал размышлять его самый искренний и верный критик Виссарион Белинский, за что ему честь и хвала. «В основной идее романа г. Лермонтова лежит важный современный вопрос о внутреннем человеке, вопрос, на который откликнутся все, и потому роман должен возбудить всеобщее внимание, весь интерес нашей публики. Глубокое чувство действительности, верный инстинкт истины, простота, художественная обрисовка характеров, богатство содержания, неотразимая прелесть изложения, поэтический язык, глубокое знание человеческого сердца и современного общества, широта и смелость кисти, сила и могущество духа, роскошная фантазия, неисчерпаемое обилие эстетической жизни, самобытность и оригинальность – вот качества этого произведения, представляющего собою совершенно новый мир искусства…»

Лермонтов использовал в своем новаторском и по сию пору романе такие жанры, как путевой очерк, дорожный рассказ, светская повесть, кавказская новелла, добавив еще и психологический рассказ-эссе, и мистическую новеллу… и смело соединил всё свое варево в единый роман. Это уже было подлинным новшеством.

По словам Николая Михайловича Сатина (товарища Лермонтова по Московскому университетскому пансиону), будущие герои романа: княжна Мери, Грушницкий и доктор Вернер были списаны с оригиналов как раз в этом году. «…Он писал тогда свою «Княжну Мери» и зорко наблюдал за встречающимися ему личностями. Те, которые были в 1837 году в Пятигорске, вероятно, давно узнали и княжну Мери, и Грушницкого, и в особенности милого, умного и оригинального доктора Майера», – пишет Сатин в своем труде «Отрывки из воспоминаний».

Хронология написания повестей не установлена точно, но предполагается, что ранее других (осенью 1837 года) написана «Тамань», затем «Фаталист», «Бэла», «Максим Максимыч». Такую последовательность предложил Б.М. Эйхенбаум.

Грушницкий и княжна Мери. Художник М.А. Врубел

Как все помнят, начинается роман повестью «Бэла», может быть, самой загадочной повестью из всего цикла. В младшую дочь кавказского князька влюбляется Печорин. Он легко уговаривает брата Бэлы Азамата выкрасть для него сестру взамен на коня, которого Печорин в свою очередь выкрадет у абрека Казбича. Казбич в отместку убивает отца Бэлы, Азамат исчезает вместе со своим конем вовсе. Некое равновесие разрушено, между горцами и казаками, между самими офицерами, между самими абреками. В конце концов гибнет и Бэла, скрывается в горах Казбич. К тому же за четыре месяца совместной жизни Бэла изрядно надоела и самому Печорину. Дочь гор Бэла… Она влюбилась в Печорина. Ее, как дочку, лелеет Максим Максимыч. Но они оба в равной степени не нужны Печорину.

Вслед за «Бэлой» следует как бы проходная повесть «Максим Максимыч», где появляется на сцене и сам герой Григорий Александрович Печорин. Мельком поздоровавшись с ждавшим его всю ночь Максимом Максимычем, Печорин уезжает в Персию. В гневе старик оставляет все тетради с записями Печорина проезжавшему офицеру, от лица которого и идет повествование.

Затем идут уже тетради Печорина, написанные им самим. Сначала Предисловие к «Журналу Печорина», следом «Тамань», «Княжна Мери» и «Фаталист».

Сначала мы узнаем о герое со слов других, во второй части романа он уже сам рассказывает о себе и о своей жизни.

Обидно, что и впрямь все действия героя, даже на Кавказе, практически на передовой, сосредоточены или на игре в карты, или на любовных приключениях, или на от скуки разыгранной дуэли. Написано замечательно, образы яркие и запоминающиеся, но о чем роман?

После Бэлы второй женский образ – это, конечно, княжна Мери. Умная, красивая, тактичная. Сколько же надо иметь внутренней силы, чтобы полюбить Печорина со всеми его душевными провалами? Как писал Шекспир: «Она его за муки полюбила…» Но, к сожалению, в отличие от Отелло, Печорин не полюбил княжну «за состраданье к ним». Женщинам в романе повезло, они хоть испытали чувство подлинной сильной любви. Пусть и несчастной, но завораживающей. Но в целом роман «Герой нашего времени» не только лишен значимого действия, а в чем-то повторяет лермонтовское стихотворение «Дума» (1838).

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его грядущее – иль пусто, иль темно,

Меж тем, под бременем познанья и сомненья,

В бездействии состарится оно.

Богаты мы, едва из колыбели,

Ошибками отцов и поздним их умом,

И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,

Как пир на празднике чужом.

Разве не об этом же постоянно размышляет и Григорий Печорин? Разве это не его слова?

Толпой угрюмою и скоро позабытой

Над миром мы пройдем без шума и следа,

Не бросивши векам ни мысли плодовитой,

Ни гением начатого труда.