Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин Страница 89

28 октября. Вина моя, грех мой перед Тобою. Но Ты даешь мне понять ее как вину перед другим человеком — моим ближним, тогда это вина перед моим ближним и покаяние — его и моя реализация в Тебе. Что Ты думаешь, то и есть, и понимание, которое Ты даешь, не только понимание, но бытие. В отношении я — Ты я — грех и каюсь перед Тобою, а Ты перенес мой грех, мою вину на отношение я — ты, тогда я виноват перед моим ближним, каюсь перед ним, виноват за всех. «Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой». Это ноуменальное включение каждого в Твое домостроительство: я иду к Тебе принести Тебе свой дар, но Ты не принимаешь меня, пока я не принесу свой дар ближнему моему. Ты принимаешь меня через моего ближнего. Я иду к Тебе, но Ты не принимаешь меня, если я по дороге не захвачу с собой моего ближнего. Отношение я — Ты стало: (я — ты) — Ты или: Я — Ты — ты. Это элемент или атом Твоего домостроительства.

Я подумал это, вспомнив мамину ноуменальную боль — Лиду. Я вспомнил три маминых фразы: одну о Лиде… другую об отношении Лиды (и М.) к маме и третью — о моем отношении к Лиде, особенно в сравнении с моим отношением к маме. Здесь уже три отношения, три ноуменальных атома, потому что Ты был между мною и мамой, и они были объединены через мамину ноуменальную боль в ноуменальную единицу уже второго порядка, если атом — первого. Я реально ощутил сейчас это включение в Твою ноуменальную систему: я — Ты — мама — Ты — Лида — Ты, от Тебя через маму к Лиде и снова к Тебе и в Тебе. Помоги, Господи, не извергни меня вон.

30 октября. У меня сны наоборот: снится то, чего я не хочу видеть, вернее, так, как я не хочу видеть. И сегодня на мой главный вопрос мама отвечала отрицательно: из точки можно опустить только один перпендикуляр на прямую. Я возражал: из центра окружности можно опустить бесчисленное множество перпендикуляров на окружность — я имел в виду радиусы. А потом совсем чушь: какая-то женщина говорила, что во сне осуществилась ее детская мечта: люди научились сами хорошо устраивать свою жизнь, довольны и живут совсем без Бога. Я рассердился и спросил: а потом подыхают и сгнивают?

Помоги, Господи, не извергни меня вон, пошли знак Фомы.

14 декабря. Я чувствовал себя плохо и ночью думал: этой ночью я могу умереть, надо всё продумать. Во-первых, кажется, я могу с чистой совестью сказать: меня ничего не привлекает в этой жизни, я оставляю ее без сожаления, пресытился жизнью. Во-вторых, если же я еще не хочу умереть, то ради Лиды и также ради Миши, им будет очень тяжело и трудно без меня. В-третьих, боюсь ли я смерти? Естественный, то есть природный, страх смерти если и есть, то, кажется, небольшой, слишком пресытился жизнью. Затем, страх Божий — готов ли я к смерти? Этого я не знаю. В-четвертых, что меня ожидает? И прежде всего я подумал, прости меня, Господи, прости меня, Иисусе Христе, не о Тебе, а о маме — может, я ее встречу? Всякая хула простится, кроме хулы на Духа Святого. Солгать перед лицом смерти, перед Тобою, солгать Тебе — хула на Духа Святого. Поэтому я прямо и говорю Тебе, высказываю свой грех: это уже не глупые дилеммы, которые я придумывал, а непосредственное чувство: я прежде подумал о маме, а потом уже о Тебе — не грех ли это? Я подумал: если я умру, может быть, мне предстоит большая радость — встретиться с мамой. Но ведь тогда я уже не через тусклое стекло, а лицом к лицу встречусь с Тобою. И опять я стану оправдываться: но ведь она была и есть мой Ангел-хранитель, огненным мечом и сейчас ведущий к Тебе. Грех ли, что раньше я вспомнил ее, огненный меч, сразу же направивший меня к Тебе, или еще больший грех, что сейчас я оправдываюсь? Прости меня, Господи, прости меня, Иисусе Христе.

15 декабря. Когда я обращаюсь к Богу с нуждою ли, с покаянием, со страхом Божьим или с любовью, Он для меня Ты, моя помощь, мое прибежище, мое утешение, и нет никаких сомнений, никаких не моих мыслей. Но иногда мелькнет какое-то глупое человеческое измышление, когда подумаю о Нем по-человечески, вернее не по-человечески, а по-философски, но только на мгновение, и становится страшно, как бывало, когда появлялось оно. Это от лукавого. Избави меня от лукавого.

Философский соблазн — другое. Здесь же, скорее, противоположный ему соблазн — от здравого смысла, от мира сего. В этом соблазне лукавый является под видом совсем глупого и пошлого черта — сама пошлость. И вот тогда и становится страшно. Спасение от этого — псалмы и «Отче наш».

Это состояние бывает редко и мгновенно. И, кажется, в нем два момента, но разделить их трудно: одно — это tremendum, другое — формулировка пошлого черта, настолько пошлая, что даже и записать стыдно. Оба вместе можно сказать так: одиночество Бога, и это связано с тем же ощущением и страхом, которые бывали в состоянии космического провинциализма и точки, затерянной в бесконечном пространстве. Демонизм же и пошлое бесовство, может, в том, что бес, соблазняя меня, помимо моей воли вводил в меня мысль о природе Бога, причем такую глупую и пошлую, что я и понять не могу, откуда она у меня взялась. Бес хотя и хитер, но глуп и пошл. Вообще же мысли о природе Бога — демонизм и Naturreligion; правильное отношение к Нему — как к Ты, поэтому псалмы и спасают от бесовской пошлости.

Правильное отношение к Богу не теоретическое, а практическое, то есть в молитве.

16 декабря. «Мир перед Богом», имманентная, сотериологическая и откровенная Троица, когда я о Ней пишу, — теория? Да, но интендированная к практике. Я исследую там не природу Бога, а в конце концов мое отношение к Нему: в «Мире перед Богом» — мое отношение к Нему как к вечному и в то же время живому Богу, Богу — Творцу, в имманентной Троице — Божественный ритм в отличие от моего несовершенного ритма, в сотериологической и откровенной Троице — Его