Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров Страница 89

Несколько изумляют объяснения Беликова по поводу природы этих «грабежей». Он утверждает, что это были не грабежи вовсе, а «расхищение добра врага», т. к. грабили в основном склады. И ничего страшного в этом нет – обычное явление всякой войны. Склады – можно. Склады – не имущество граждан. Но в какой-то момент у Беликова «включается совесть» и он признаётся: три-четыре дома на Апшеронском участке его ребята все-таки «обнесли».

Грабежи, стоит признать, происходили и с другой стороны. Это происходило 18 августа, когда город уже был под контролем красных отрядов и лишь в двух слободках (Владимирской и Верхне-Осетинской) периодически постреливали.

Вера Эрнестовна Гегечкори, жена Саши Гегечкори, исполнявшего тогда обязанности коменданта города, вспоминала:

«…Ингуши занимались во Владикавказе сильными грабежами. Однажды к Саше пришла молодая женщина, укутанная в шаль. Она молча сняла её и осталась совершенно голая. Саша закрыл глаза рукою.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил он.

– Я хочу, чтобы вы убедились, что ингуши отняли у меня всё добро.

Саша сказал женщине:

– Ну хорошо, оденьтесь, оденьтесь.

Женщина продолжала стоять нагая. Она заявила:

– Не во что.

Тогда Саша расспросил эту женщину и выяснил, что ингуши ограбили её только что и тогда он потребовал подать себе верховую лошадь, нагнал ингушей и спас всё имущество этой женщины».

Этот маленький пример говорит нам о том, что Советская власть не смотрела на «ингушскую самодеятельность» сквозь пальцы. После того, как станица Тарская была разграблена, Терскому Совнаркому стало понятно, что процесс восстановления «территориальной справедливости» может превратиться в кровавый хаос, и взяла ситуацию под контроль.

Подтверждение этому можно найти даже в материалах такого врага Советской власти, как Хутиев.

Достаточно красочно и трагично описываются им бои у станицы Сунженской. Ингуши не могли овладеть ею долгое время, засев на окраинах, обстреливая из винтовок и пулемётов. Казаки защищались отчаянно – мужчины и женщины, дети и старики. В больших количествах появлялись раненые, а медикаментов не было. В огород не выйти – пристрелят. Снаряды и патроны иссякали.

«Сильный рёв голодного скота, – пишет Хутиев, – ржание лошадей, крики, стоны и плач женщин и детей производили тягостное впечатление».

На собрании станичного круга решили послать мирную делегацию во Владикавказ, чтобы договориться об условиях бескровного переселения из станицы.

До Владикавказа делегация не доезжает. По пути её перехватывает ингушский отряд и доставляет в хутор Яндиев, неподалеку от Назрани. Узнав об этом, из Владикавказа приезжают несколько народных комиссаров (какие – не уточняется) и начинаются переговоры.

«При переговорах Совет народных комиссаров настаивал на том, чтобы казаки сдали оружие… казакам была обещана свобода порядка в назначенные им места, – описывает Хутиев достигнутые договорённости. – Они могли взять с собой всё движимое имущество, ценность которого должна была выяснить в двухнедельный срок смешанная комиссия, казаки должны были быть награждены…»

Сунженцы согласились. Ингуши поклялись на Коране и казакам, и комиссарам, что никого из обезоруженных переселенцев и пальцем не тронут, имущество у них не отберут.

Разоружение и переселение казаков Сунженской станицы проводили две сотни ингушей. Да, без эксцессов не обошлось. Но это были единичные эксцессы: кто-то из горцев увидел своих «кровников», и тогда казаков убивали, позабыв о Коране. Было произведено также несколько задержаний ярых врагов Советской власти, скорее всего, по приказу комиссаров. Если задерживаемые сопротивлялись, в них стреляли.

В целом же ингуши сдержали слово. На жизнь и имущество беженцев никто не посягнул. Обоз сопроводили до селения Ачалуки, где пришлось откупиться от местных жителей суммой в 50 рублей за беспрепятственный проезд по их улицам. На претензии сопровождающих о нарушении клятвы на Коране, ачалукцы резонно ответили: эту клятву давали другие ингуши, не мы.

Спустя пару дней сунженские беженцы достигли бичераховского Моздока.

Глава 12. На Сунже и в Кабарде

Полностью Владикавказ освободили 18 августа.

Органы власти были восстановлены, составы Совнаркома и Народного совета – переизбраны. Советская власть снова заработала в полную силу.

Пройдет чуть больше месяца, и владикавказским чекистам удастся добыть доказательства подрывной деятельности представителей английской миссии, что обретались в ряде городов Юга России, в том числе и во Владикавказе.

«…арестована английская миссия, – сообщал 12 октября 1918 года Орджоникидзе Ленину, – уличённая в сношениях и связях с добровольческой армией Алексеева и с контрреволюционным Моздокским советом. Задержано письмо Локкарта председателю английской миссии полковнику Пайку, а также письмо Шульгина с просьбой установить связь Алексеева с союзниками. Задержанный с письмами Локкарта и Шульгина шпион Алексеева штабс-капитан Угнивенко расстрелян».

Но и бичераховцы добились успехов. В августе они начали брать в кольцо Грозный. Подробнее об этом – позже.

После окончания работы Четвертого съезда народов Терека делегаты начали разъезжаться из Владикавказа. Около сотни народных посланцев довёз на своем бронепоезде Автономов до станции Эльхотово. Следовали они в Пятигорский отдел. Прохладная, миновав которую, можно было достичь по «железке» Пятигорска, всё ещё находилась в руках Бичерахова, и поэтому делегаты пересели на подводы и двинулись кружным путём, через станицу Змейскую – на Нальчик.

Казаки из Змейской станицы (к ним заранее выслали переговорщиков) пообещали пропустить подводы без препятствий. Но как только подводы вошли в неё, их окружил отряд под командованием одного из подручных Бичерахова – Г. П. Валаева. Что это было: случайное появление валаевцев в станице или коварный обман со стороны змейцев, сказать сложно.

Последствия этой случайно-неслучайной встречи, ссылаясь на материалы газет «Народная власть» и «Известия Пятигорского Совета», описывал Коренев:

«Бандиты сначала арестовали председателя Кисловодского Совета большевика Д. И. Тюленева, затем был опознан и арестован Д.Ю. Пашковский. Ненависть к народному комиссару земледелия (председателем Совнаркома был избран Ф.Х. Булле, и Пашковский занялся прежней работой. – С. П.) в мятежных станицах была так велика, что бандиты, окружив Ю.Г. Пашковского, в каком-то исступлении кричали: „Ты Пашковский? Да? О господи, сам Пашковский!“

Арестованные… были выведены в степь и расстреляны. Руководил расстрелом прапорщик Черноярской станицы Мясоедов.

Один из убийц, подняв винтовку, сказал с усмешкой прапорщику Мясоедову: „Ваня, дадим им земельное равноправие“.

Затем были расстреляны комиссар железнодорожного транспорта большевик Степан Долобко и делегат съезда левый эсер Хейфиц, а также случайная спутница делегатов 17-летняя Анна Блюменталь».

Ввиду этой кровавой выходки, ввиду окружения Грозного и владикавказских событий, казалось, уже не оставалось места терскому казачеству в советском мире. Но тут произошло неожиданное.

Слова, произнесённые Автономовым на съезде о том, что казаки могут ещё вернуться в Революцию, пойдя против своих обманщиков, всего лишь несколько слов-надежд, тонувших в его же обличительной, почти антиказачьей речи, будто бы вынырнули из моря обвинений и доплыли до ушей тех, к кому были обращены.

Когда силы Грозненской