2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков Страница 89

– Он не стал каяться и причитать, – рассказывал нам Петров. – Он не свалил всё на нас, не кричал, что мы обманули его доверие. Более того – он вообще не рассказал нам всей предыстории. Он сказал только, чтобы завтра же мы положили ему на стол новый фельетон.[923] И чтоб это был хороший фельетон. Надо ли говорить, что фельетон был положен на стол и пошел в номер?”[924]

Осенью 1933-го, вскоре после возвращения писателей с Беломорканала, Мехлис отправил Ильфа и Петрова за границу. Надолго. Да как – на военном корабле, крейсере “Красный Кавказ” в сопровождении эсминцев.

Фиолетовый берег и “Красный Кавказ”

Считается, что Ильф и Петров поехали в Европу в качестве корреспондентов “Правды”. Если это так, то они должны были получить редакционное задание, регулярно присылать в Москву очерки, брать интервью, писать фельетоны. Но они провели за границей три месяца – и за всё это время опубликовали в “Правде” только один очерк. Но когда и какой? 23 февраля 1934 года, праздничный номер. На первой странице Сталин и Ворошилов – над ними летят самолеты, под ними идут танки, много танков. Ниже стихи Николая Асеева под названием “Сталинской выковки…”:

Аэропланы над нами

парят, парят.

Красные звёзды на крыльях

горят,

горят.

<…>

Клим Ворошилов,

большой принимай парад.

На второй полосе – большая статья члена Реввоенсовета СССР товарища И. Халепского “Овладеть танками” и слова Ворошилова о Красной армии, которая стала более механизированной, чем английская, французская и американская.

А “подвал” третьей полосы занимает фельетон Ильфа и Петрова “Черноморский язык”.

“Хорошо стреляют в Черноморском флоте.

То-есть (так в тексте. – С. Б.) когда стреляют хорошо – это у них считается плохо. Извините, но это не каламбур. Считается хорошо, когда стреляют отлично. <…>

На боевом ученье, после трудной ночной стрельбы, командующий морскими силами Черного моря приказал выстроить краснофлотцев и сказал им:

– Я должен вас огорчить, товарищи. Вы стреляли «на хорошо»”.[925]

Не нужно быть Ильфом и Петровым, чтобы такое написать. И не нужно ехать в Европу на три месяца, чтобы вдохновиться на этот официоз.[926] Если товарищ Мехлис отправил Ильфа и Перова в Европу ради такого материала, то он просто легкомысленно перерасходовал валюту.[927]

Возможна и другая версия. Ильф и Петров работали над новым романом. Их могли отправить в творческую командировку. Однако роман о Европе Ильф и Петров так и не написали.

Третья версия: поездка была деловой. В Австрии вышел перевод “Двенадцати стульев”, в Варшаве появилась польско-чешская экранизация первого романа Ильфа и Петрова, а в драматическом театре “Атенеум” шла его инсценировка. Но до Австрии были Турция, Греция, Италия. После нее – Франция. А в Польшу Ильф и Петров заехали только на обратном пути.

Судя по сохранившимся записям Ильфа и Петрова, поездка лишь отчасти была деловой. Они с удовольствием путешествовали, словно не имели четкого плана. Поездка не была рассчитана на такой долгий срок, но почему-то затянулась.

Может быть, командировкой была только первая часть поездки – от Севастополя до Неаполя, а дальше Ильф и Петров путешествовали за свой счет? Но не слишком ли много свободы для советских писателей в суровом 1933-м? Однако Петров пишет жене: “…только в Неаполе я узна́ю о возможностях получения денег и продолжения путешествия”[928]. То есть командировка “Правды” была всё же до Неаполя. А дальше Ильф и Петров просили разрешения продолжить путешествие по Европе.

Вместе с Ильфом и Петровым в Европу поехали карикатурист Борис Ефимов и сотрудник “Правды”, писатель и журналист Борис Левин. С Ильфом и Петровым он был знаком давно: в 1929–1930-м они вместе работали в журнале “Чудак”.

В 1931-м Левин, Ильф, Петров и еще один будущий участник поездки, художник-карикатурист, график, иллюстратор Константин Ротов, сняли у Михаила Кольцова дачу на Клязьме. Жили с семьями, так что за границу поехала компания довольно близких друзей.

Советские писатели и художники отправились в путешествие на военном корабле в составе небольшой эскадры. Приехали в Севастополь заранее – 7 октября, хотя поход начнется только 16 октября. Ильф воспользовался свободным временем, чтобы съездить в Одессу, навестить тещу – Елену Андреевну Тарасенко – и Женю, младшую сестру жены. Петров оставался в Севастополе. Очевидно, в это время он и наблюдал военно-морские маневры и боевые стрельбы, которые опишет в фельетонах “Черноморский язык” и “Начало похода”.

Эскадра Черноморского флота отправлялась в Италию. Это был визит вежливости. Итальянские подводные лодки навестили Черное море, советские корабли взяли курс на Неаполь. Эти визиты связаны с подписанным в сентябре 1933-го советско-итальянским договором о дружбе, ненападении и нейтралитете. Военные моряки дружескими визитами подкрепляли статьи договора.

Флагманом эскадры был крейсер “Красный Кавказ”, его сопровождали эсминцы “Петровский” и “Шаумян”. Борису Левину и Константину Ротову предстояло идти на одном из эсминцев, Ильфа, Петрова и Ефимова баркас отвез на крейсер.

Можно начать рассказ об этом путешествии в старой манере.

Стояло ясное октябрьское утро или ясный октябрьский день. “Боевые башни линкора «Парижская коммуна» светились на солнце. Подальше расположились корабли бригады крейсеров. Эсминцы стояли у стенки. Всё это вросло в море, было неподвижно. И сама бухта, казалось, задремала, усыпленная последним октябрьским теплом, частыми звонками склянок и свистом боцманских дудок”.[929]

Один из молодых командиров (слово “офицер” еще не вернули в советской армии и на флоте) заметил:

“– Что-то вас много. Сразу три Гончарова.

– Один – художник.

– Ага, значит два Гончарова и один Верещагин”.[930]

Как видим, на Черноморском флоте моряки читали “Фрегат «Паллада»” и знали, кто такой художник Верещагин.

Ильф и Петров с чемоданами протиснулись между радиорубкой и орудийной башней и зашли в каюту, описание которой оставили нам: “В каюте были две металлические койки, одна над другой, два железных шкафа, выкрашенных под дуб, железный письменный стол (под дуб), умывальник с зеркалом, вешалка и железная полочка. Полочка тоже была разрисована под дуб. Чья-то домовитая душа на верфи решила придать бесчувственному металлу добродушный семейный вид. Из-за этого мы никогда не могли привыкнуть к боевой обстановке каюты, вечно стукались коленками о гремящие железные тумбы письменного стола и ходили в детских синяках