Комплект книг Дианы Машковой - Георгий Гынжу Страница 87

решать задачки, делала это запросто, как говорится, одной левой рукой. И нередко изобретала собственные способы решения, потому что так интереснее. Ответы у меня всегда были правильными. Но, если я шла не по учебнику, Людмила Ивановна на меня злилась: «Нет, переделай! Я хочу, чтобы ты решила как все». И мне приходилось сидеть, заново расписывать скучную ерунду.

А вот чтение я не любила. Книгами заинтересовалась только в десятом классе, после того как прочла «Войну и мир». Это была первая книга, которая мне по-настоящему понравилась. До этого ни произведения по программе, ни книги, которые стояли у нас в группе в книжном шкафу, а их там было очень много, не привлекали. Я даже не прикасалась к ним никогда, как и все остальные дети в детском доме.

Думаю, не сложилось такой привычки, потому что никто нам не читал перед сном, не сидел с нами в обнимку за книгой. В дошкольном отделении, как и в доме ребенка, воспитательницы обычно включали телевизор, если хотели, чтобы мы посидели тихо. Наверное, отношения с книгами рождаются из отношений с людьми. А у нас ничего этого не было. Зато теперь каждый раз, когда прихожу в книжный магазин, вспоминаю то море книг, которые были в детском доме, и жалею, что упустила возможность.

Глава 15. Посудомойка

В школьном корпусе детского дома была огромная столовая. Столы рядами, большое деревянное окно раздачи и искусственные цветы по стенам. И я с первого дня стала присматриваться, можно ли напроситься в помощницы к посудомойке – еще в дошкольном отделении мне нравилось наблюдать за работой на кухне. Из всех сотрудников столовой я выбрала одну женщину – самую добрую – и стала наблюдать за ней. Она была невысокого роста, с русыми волосами и ясными глазами, которые будто говорили со мной. Ей было около пятидесяти. И однажды после обеда я решилась – подошла к ней.

– А можно я помогу вам помыть посуду?

– Ты сама хочешь? – Она удивленно посмотрела на меня и едва заметно улыбнулась.

– Хочу. – Мне понравились морщинки в уголках ее глаз.

– Хорошо! – тут же согласилась она. – Тогда приходи минут через тридцать.

– Спасибо! – Я обрадовалась и побежала к выходу, но она меня окликнула:

– А зовут-то тебя как?

– Соня!

– Сооооня, – она немного потянула, как будто наслаждалась звучанием, – красивое имя. А меня тетя Таня. Будем знакомы!

– Будем. – Я уже улыбалась во весь рот. Поняла, что с выбором не прогадала.

С тех пор мы с тетей Таней не расставались. В те дни, когда дежурила она, я пропадала в столовой с обеда до вечера. Некоторые воспитательницы запрещали без важных причин уходить из группы, и тогда я придумала отпрашиваться у них как будто бы в изолятор. Туда меня, болезную, всегда отпускали. Медицинский блок был на другом конце здания, и, конечно, никто не проверял, дошла я до него или нет. А я, вырвавшись на свободу, бежала к тете Тане в столовую: боялась, что она без меня все закончит и с работы уйдет. А мне обязательно нужно было успеть помыть с ней посуду! Иногда мы разговаривали, иногда молчали. Стояли рядом, напротив огромных раковин – в одной намыливаешь, в другой смываешь и только после этого ставишь на огромную решетку посудомоечной машины. Тетя Таня показала мне, как ее включать. И я делала все сама – такая счастливая! – а она только следила, чтобы я не ошиблась. С тетей Таней было легко: она не одергивала, не ругала. Говорила ласковым тихим голосом и давала мне за работу чупа-чупс, жвачку, конфетку или что-то еще. Мне было с ней хорошо. И после работы я всегда останавливалась на пороге столовой.

– До свидания, тетя Таня! Приходите завтра, я вас жду!

– Конечно, приду, Сонечка, – со смехом отвечала она, – до завтра!

Постепенно мы с ней очень близко сдружились. Она стала единственным человеком, которому я могла доверить что-то важное.

– А у меня Людмила Ивановна все самые красивые тетрадки отобрала, – жаловалась я ей.

– Ох, как жалко-то, – тетя Таня по-настоящему сочувствовала моему горю и долго качала головой, – но ты потерпи, Сонечка. Она ж учительница, знает, как лучше.

– А что это ты такая грустная? – спрашивала она меня в другой раз.

– Тройку получила за диктант. – Мне было стыдно об этом говорить, но от тети Тани не скрывалась.

Она же все равно увидела, что я расстроена и думаю о чем-то плохом. А у меня все мысли были о том, как эту несчастную тройку исправить. Для меня такая оценка стала настоящим позором, что-то подобное со мной очень редко случалось.

– Бедная ты моя, – снова вместе со мной переживала тетя Таня, – как же так вышло? Плохо себя чувствовала, когда писала?

– Да нет, – вздыхала я, – чувствовала хорошо. Сделала всего одну ошибку.

– Какую? – Она спрашивала так, что я видела: ей по-настоящему интересно.

– Слово «малчики» написала без мягкого знака.

– Одна ошибка и поставили три?! – возмущалась она. – Как же это так?

– Там это слово шесть раз повторялось, – призналась я, – Людмила Ивановна и засчитала как шесть ошибок.

– Обидно-то как!

– Да уж, – успокаивалась я благодаря ее поддержке.

– Ну, ничего, ты у нас девочка умная, все исправишь!

– Конечно, исправлю!

Я скучала по тете Тане первым школьным летом, когда нас увезли в очередной противный лагерь. И вторым летом тоже скучала. Зато какими радостными были наши встречи после моего возвращения! Я влетала в столовую, и тетя Таня тоже бросалась мне навстречу. Она вся сияла, глядя на меня.

– Сонечка, как же ты выросла за лето! – всегда говорила она. – Иди-ка сюда, иди!

Она ставила меня спиной к деревянной перегородке, которая отделяла обеденный зал от кухни, и выцарапывала вилкой черточку над моей головой. А потом мы сравнивали ее с предыдущей, годичной давности. И я сама удивлялась:

– Оооо, и правда выросла!

Каждый год так было. Эти черточки на дереве хранили память обо мне год за годом, пока старую перегородку не снесли, заменив ее на новую, пластиковую. Но это произошло уже гораздо позже.

Тетя Таня любила меня баловать – приносила домашнюю еду, что-нибудь вкусненькое, и угощала. Какая же у нее была невероятная жареная курица! В жизни ничего лучше не ела! А салат оливье! А маринованные огурчики! А соленые помидорки! Кто нам в детдоме такое даст? Жареное и соленое. Разве можно? Только благодаря тете Тане я попробовала разные домашние блюда. А в доме ребенка и в детском доме готовили невкусно. Еда была пресной и почти одинаковой на вкус: строго по еженедельному меню, которое повторялось до бесконечности. И только на праздники – на Новый год да на первое июня, в День защиты детей, – повара жарили для нас картошечку. Вот это было счастье! Мы все обожали эту картошку, даже через много лет после выпуска о ней вспоминаем.

Так, шаг за шагом, мы с тетей Таней стали друг для друга близкими людьми. Мне нравилось ей помогать, потому что я хотела сделать для нее что-то приятное. Она любила меня побаловать чем-нибудь вкусненьким. И постепенно все больше и больше мне открывалась. Один раз даже принесла фотографии своих сыновей и показала мне. Рассказывала, какие они, чем занимаются. Ребята у нее уже были большими, девятнадцать и двадцать лет. А еще она призналась мне, что всегда хотела дочку. И однажды написала для меня стих – сочинила сама и подарила. Я помню его наизусть, повторяла его в детстве про себя постоянно. А листочек со стихотворением до сих пор храню. Он уже стал совсем желтым, обтрепался по углам и на сгибах, стройные буквы и орнамент по краю побледнели, но все равно в нем живет тепло тети Тани, берешь в руки – и чувствуешь.

Живет в интернате

Девочка Соня.

Соня послушная,

Соня – тихоня.

Румяные щёчки,

Черные глазки.

Сонечка наша —

Ангел из сказки.

Я бегала по детскому дому радостная с этим стихом. Заглядывала в листочек постоянно. И чувствовала, что у меня появилось важное сокровище – гораздо больше, чем лист бумаги. Однажды Сережа Самохин, тот, из моего дома ребенка, пришел к тете