Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук - Луи Фигье Страница 86

дошедшими до нас много таких, имена и существование которых не забыты только потому, что Плиний ссылается на них. Сравнение его извлечений с дошедшими до нас подлинниками и особенно с Аристотелем показывает, что Плиний далеко не предпочел важнейшего и точнейшего у этих авторов. Вообще он чувствует влечение к странным и чудесным вещам, к таким, которые доставляют случай к любимым им противоположениям, или к упрекам Провидению, до чего он также охотник. Правда, он не всему рассказываемому верит в равной степени, но его сомнения и утверждения случайны; сильнее всего возбуждают его недоверие никак не самые детские сказки… Итак, должно сознаться, что Плиний не столь интересен относительно фактов, как по отношению к нравам и обычаям древних, к способам, которым они следовали в искусствах, и к некоторым чертам истории или некоторым географическим подробностям, которые без него остались бы неизвестны»[135].

Таково в самом деле достоинство, которое следует признать в Плинии и которого тем не справедливее лишать его, что он совершенно лишен титула естествоиспытателя приведенным выше суждением. Суждение жестокое, но оно не изменится, хотя сам Кювье несколько смягчил его в другом, более подробном обзоре сочинений Плиния.

В самом деле, было бы необычным явлением, если б высокодаровитый и неутомимый в работе человек написал только нелепости о предмете, которым занимался большую часть жизни. Без сомнения, он часто неосторожно переписывал писателей, которые позволяли себе обогащать природу самыми баснословными животными. Он принимает или кажется принимающим существование нантихоров с человеческой головой и скорпионным хвостом и катоплебов, которых увидишь – умрешь; но важнее, что сам Кювье, сам Бленвиль соглашаются, что он не раз прекрасно наблюдал и описал животных, в особенности в книге о моллюсках. Он говорил, что рыбы дышат, в противность мнению Аристотеля, который утверждал обратное, потому что у рыб нет легких.

Легковерие Плиния, его любовь к чудесному в наше время вполне доказаны. Особенно в медицине он распространил множество самых печальных ошибок и предрассудков. Его терапевтика часто бессмысленна. В своей Естественной истории он указал более трехсот лекарств, получаемых от вредных животных. Бобр доставляет шестьдесят шесть, черепаха – столько же. Человеческое тело – также известное число. Под названием лекарств, извлеченных из человека, Плиний предлагает слюну, ушную серу, первые волосы и первый выпавший у ребенка зуб, если он при этом не коснулся земли; у взрослых моча считается лекарством, годным для употребления. Не следует забывать, что до Возрождения Плиний был авторитетом, и почти единственным вместе с Диоскоридом, в врачебном деле. Поэтому не невозможно, что его книга была причиной того бессмысленного лечения, которое считалось наилучшим в Средние века и до Парацельса. Вероятно, бабьи лекарства, советуемые Плинием, породили те нелепые лекарства, какие давали врачи Средних веков и времен Возрождения.

Быть может, Плинию не столько не хватало наблюдательности, сколько времени для наблюдения посреди забот и работ. Но наука произнесла о нем свой приговор: он осужден, и нам нечего больше толковать об этом.

Плиний был пантеист, вроде Вергилия и многих из древних. Он не признавал другого Бога, кроме мира, хотя порой он, кажется, отличал мир от Бога.

Deus latet in majestate mundi (Бог скрыт в величии мира), говорит Плиний. Выражение великолепное, но мысль антирелигиозная, ибо, кто не признает личного Бога, тот исповедует атеизм.

Что же остается от Плиния? Остается довольно точный в описаниях географ и историк-моралист, исполненный доблести и желчи, который под предлогом написания естественной истории среди императорского Рима пишет историю людей и происшествий своего времени, подводит итог порокам и испорченности недостойных потомков Курия Дентата и Катона Старшего. Мы заметили это свойство в нем еще в юности по поводу его выходки против роскоши Лоллии Паулины.

Оканчивая эту часть нашей заметки, мы имеем удовольствие заметить, что такого же о нем мнения гг. Литре и Эггер. Приведем следующее мнение из сочинений последнего:

«Плиний, – говорит он, – как по необходимости, так и по влечению не находит такой мелкой подробности, такого памятника, о котором не следовало бы упомянуть. Кроме деяний народа, видно, что он читал много исторических мемуаров, начиная с записок Августа до записок Агриппины и Корулона: письма, писанные Августом императором; географические записки Агриппы, по крайности его речь (единственную, о которой сохранилась память) об утилизировании предметов искусства; отчет о его эдильстве. Несмотря на громадное множество фактов, собранных в Естественной истории, Плиний не всегда простой компилятор; он умеет порой также произносить суждение в некоторых кратких биографиях, как напр. Цицерона, Агриппы, Августа; в последней в особенности содержится несколько черт ниоткуда более не известных и которые можно еще дополнить целой кучей анекдотов о домашней жизни, болезнях и суевериях императора; наконец, о некоторых лицах его семейства или двора, как то: Ливии, первой Агриппине, первой Юлии; о М. Лоллии, воспитателе юного Гая Цезаря, Варии Руфе, счастливом солдате, обогащенном своим государем и даже возвышенном им до консульства, но который скоро разорился на земледельческих предприятиях.

Коротко сказать, после собственно историков Плиний – писатель, с которым более других следует справляться не только относительно политических личностей его времени, но также насчет личностей второстепенных, иногда не упоминаемых другими, и относительно множества общих фактов, служащих для составления общей картины великого века. Как уже было замечено, самые интересные происшествия Августова века не имеют характера драматического. Мирное устроение завоеванного было делом Августа, как унижение аристократии и торжество народа было делом Цезаря. Плиний в особенности показывает нам величие империи и сложность приводивших ее в движение пружин, все действовавшие внутри ее начала тления и все способы, какими располагала императорская администрация против внешних и внутренних опасностей. У него лучше, чем у других, можно следить за прогрессом и падением Рима в различных отраслях общественной жизни. Но для этого не следует ограничиваться ни анекдотами, ни портретами, ни краткими биографиями; надо уметь оценять некоторые факты, не носящие ни числа, ни имени. Я приведу только один пример: история поземельной собственности в Италии и провинциях, набросанная в начале восьмого столетия, с энергической точностью оканчивается такой яркой чертой: Verum confitentibus, latifundia perdidere Italiam, jam vero et provincias. (Сказать правду, большие землевладения погубили Италию, и даже самые провинции). Болезнь увеличилась на глазах Плиния, но преобразование республики в монархию в особенности способствовало к тому, что она стала неизлечимой. При Августе Гораций уже указывал ее симптомы. Заметим между прочим, что о таких вещах Плиний говорит с полным знанием дела. Если в истории искусств он часто ошибается, по недостатку вкуса и специальных знаний, в статистике этот ученый, бывший консулом, военачальником, начальником флота, сохраняет