«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд Страница 86

С пируэтом выпорхнула нимфа, под белыми

Крутящимися лепестками, чтобы в весеннем обряде

Преклонить колени в лесу перед алтарем,

На котором стояли различные туалетные принадлежности.

Под предлогом описания обыденного вечернего досуга, оттеняющего трагическую значительность неотвратимой гибели Хэйзель, Шейд демонстрирует хитросплетения своего искусства. Он обращается к предмету своих научных исследований, поэзии Александра Поупа, чтобы остранить рекламное клише парфюмерной нимфы перед «лесным алтарем» и поспорить с элиотовским образом красавицы перед зеркалом из «Бесплодной земли», окруженным многочисленными аллюзиями, а также с тем, как этот образ отвечает Шекспиру своей намеренно хрупкой бессодержательностью9. Шейд неявно противопоставляет Элиоту как свои образы множащихся отражений в начале «Бледного огня», так и свое ощущение всеоживляющей, всесвязующей силы Шекспира, о которой свидетельствуют, в частности, образы отражений из Тимонова монолога, находящие, в свою очередь, отражение в названии поэмы. Тем не менее за этим виртуозным палимпсестом аллюзий, как мы увидели в двенадцатой главе, стоит Хэйзель, воодушевляющая Шейда сценой, в которой Флёр де Файлер предстает королю нимфой перед зеркалом, и оставляющая свой знак в виде перевернутого имени Т. С. Элиота. Правда, до нее кто-то еще подает сигнал о своем и чьем-то еще более раннем и еще более таинственном присутствии.

Контрапункт – одна из индивидуальных примет авторской манеры Шейда. Другая – рифма, построенная на созвучии – ane/-aine. Однако здесь, в строках 407–408, в самом начале развития кульминационного контрапункта поэмы, на этой характерной рифме Шейда стоит чужая подпись. Чьей руке принадлежит рифма «well-meaning Jane – from Florida to Maine», становится ясно, когда слова «from Florida to Maine» встречаются в составе другой «ветреной» рифмы там, где Шейд описывает события 1958 года:

It was a year of Tempests: Hurricane

680 Lolita swept from Florida to Maine.

То был год бурь: ураган

680 «Лолита» пронесся от Флориды до Мэна.

Речь, разумеется, идет о годе американской публикации «Лолиты», словно ветром вознесенной на первое место в списках бестселлеров по всей стране.

Поскольку Набоков никогда беспричинно не повторяет столь броское словосочетание, поскольку рифма на – ane/-aine, ставшая тайной подписью Шейда и Хэйзель, не может в этом случае служить их цели, поскольку Шейд, по всей видимости, не знает другой «Лолиты», кроме урагана, можно предположить, что сам Набоков посылает нам отчетливый, хоть и зашифрованный, сигнал из-за спины своего героя. Безусловно, набоковская аллюзия «hurricane / Lolita <…> Maine» словно подмигивает из текста Шейда, намекая на то, что Набоков может стоять и за отрывком о «лесной нимфе», который открывается рифмой «Jane – Maine», и вообще за этими «бурями». И действительно, комментируя строки, перекликающиеся с «Похищением локона», Кинбот отмечает, что строка «С пируэтом выпорхнула нимфа» в черновом варианте читалась как «Нимфетка совершила пируэт» (413/235). Как нередко с удовольствием подчеркивал Набоков, слово «нимфетка» в этом значении практически было его изобретением.

Что Набоков хочет сказать этим подтверждением своего авторского права? Почему он ставит свое клеймо столь решительно? Дело в том, что едва не оказавшаяся нимфеткой лесная нимфа, несмотря на всю ловкость, с которой она сливается со своей окружающей средой, несмотря на отвлекающее внимание наслоение значений и источников, от Поупа до Элиота, от телевидения до земблянских зеркал и «зеркальных слов» Хэйзель, намекает на бабочку, известную как «лесная нимфа Набокова» («Nabokov's Wood Nymph»).

Шейд ошеломлен замечанием Кинбота о том, «что “колесо”, прочитанное наоборот, дает “оселок”, а “T. S. Eliot” – “toilest”» (347–348/224). Набоков, вероятно, был так же изумлен, когда услышал о «лесной нимфе Набокова». С самого детства он мечтал об открытии нового вида бабочек. В 1941 году, всего лишь через год после переезда в Соединенные Штаты, на склоне Гранд-Каньона ему удалось заметить и поймать доселе неизвестную разновидность, названную им Neonympha dorothea dorothea. В честь этого набоковского открытия, равно как и для того, чтобы отдать должное труду первооткрывателя-классификатора, энтомолог Фредерик Мартин Браун в своей книге «Бабочки Колорадо» (1956) присвоил этой бабочке обиходное название «лесная нимфа Набокова»10. Любопытно, что в то время Браун еще не знал о набоковской «нимфетке», не подозревал о существовании романа, который Набоков написал во время своих продолжительных, от мотеля к мотелю (одна серия эпизодов этого романа отчасти посвящена именно этой примете американского быта), поездок по американскому Западу в поисках бабочек11.

Бежав из революционной России, Набоков был вынужден оставить леса любимой родины, состояние и драгоценную коллекцию бабочек. В Америке он не только почувствовал себя как дома (особенно в горных лесах), но и быстро претворил в жизнь мечту об энтомологическом открытии, а также он снова стал богат благодаря неожиданному успеху «Лолиты», – и все это сосредоточилось для него в имени «лесной нимфы Набокова»12. Не удивительно, что он мог почувствовать себя вовлеченным в неизъяснимо щедрую игру миров.

Шейд оставляет свои метки в поэме с помощью образа «звено-зерно», лейтмотивов «pane – pain» и крылатых существ – от свиристеля до лесной утки, от «красного адмирала» до «весенней белянки». Хэйзель в свою очередь вписывает себя в поэму с помощью перевернутого имени «T. S. Eliot», рифмы «again – pane» и бабочки Vanessa atalanta, появляющейся в заключительных строках. Оказавшись в мире ином, Шейд и его дочь объединяют усилия, чтобы обогатить земблянские фантазии Кинбота, и вводят в них линию Градуса, а вместе с ней и эпизод убийства Шейда. Они даже подписывают зеркало, отражающее «уменьшающуюся в прозрачной дали» красоту Флёр де Файлер, именем «Сударг Бокай», то есть зеркальным отражением имени «Якоб Градус», вторящим имени «T. S. Eliot», перевернутому в зеркале, которое стоит перед парфюмерной нимфой, – словно в знак благодарности «гениальному зеркальному мастеру», творцу, одарившему их как жизнью, так и наивысшей благодатью смерти13.

Прячась за смертным – и даже за мертвым – Шейдом и мертвой Хэйзель, Набоков в свою очередь оставляет свою подпись на рифмах «Jane – Maine» и «hurricane – Maine», которые связывают «нимфетку» с «лесной нимфой Набокова». Он вводит в текст свою коронную эмблему, бабочку, словно для того, чтобы добавить еще один крылатый образ к череде бесконечных теней-Шейдов и отражений. И правда, знаменитая набоковская эмблема дает о себе знать снова и снова – то в виде реальной бабочки, то в виде придуманной, то открыто, то завуалированно – в стихах Шейда и в Комментарии Кинбота: в названии журнала «Денди и Бабочка», на страницах которого Шейд публикует стихотворение «Природа электричества»; в «Дизе» и «Эмбле», не только именах королевы и земблянского городка, но