Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева Страница 86

портретных образов, решенных остро, контрастно, что подчеркивало особый подход скульптора к каждой модели. Его интересовали внешний облик и суть личности Сократа, И. С. Тургенева, М. П. Мусоргского, В. В. Маяковского, решение которого наиболее брутально, обобщенно, что отражало суть его поэзии и мятежного революционного времени, им выраженного. Сергей Тимофеевич также работал над проектами памятников А. С. Пушкину, Л. Н. Толстому, В. И. Сурикову.

Также в его творчестве этого периода не менее известны портреты современников: К. Э. Циолковского, академиков Н. Д. Зелинского и А. Н. Несмеянова, писателя В. В. Вишневского, композитора Д. Д. Шостаковича, пианиста А. Б. Гольденвейзера, художника П. П. Кончаловского, греческого патриота Никоса Белоянниса и многих других. Для Сергея Конёнкова обращение к портретным образам современников было особенно значимо, что подтверждают его слова: «Нет ничего более важного для нас в творческих людях, чем это чувство современности, оно соль искусства»[397].

Скульптор также выполнил обещание, данное М. Горькому во время их встречи в Италии, создав портреты внучки писателя Марфы, ее дочери Нины и матери – Надежды Алексеевны Пешковой, объединив их в цикл «Три возраста» (скульптурные портреты «Н. А. Пешкова», «Марфинька», «Ниночка»). Он дружески общался с ними, как и с другими представителями творческих кругов, в том числе с семьей Натальи Петровны Кончаловской, которая была внучкой знаменитого живописца Василия Ивановича Сурикова, дочерью художника Петра Петровича Кончаловского, друга Конёнкова, некогда одного из основателей и видных представителей общества «Бубновый валет». В своих мемуарах «Кладовая памяти» Н. П. Кончаловская тепло и очень уважительно вспоминала Сергея Тимофеевича, ставя его имя в один ряд с выдающимися деятелями отечественного искусства, литературы и науки: «Гигант в жизни и творчестве. И, как это бывает с художниками Божьей милостью, одни принимали его видение и мышление полностью, другие – отвергали, не соглашаясь с его чувством меры и вкуса. Но никто не проходил мимо, никто не оставался равнодушным. Все, что он думал и говорил, было необычно, занимательно и всегда неожиданно, как и весь строй его плодотворной жизни, от каждой утренней зари до каждой вечерней. Мощь его творческих сил держала его на земле почти сто лет»[398]. Сергей Конёнков и Петр Кончаловский были дружны с молодых лет и на протяжении десятилетий. Уже в закатные годы жизни Сергей Тимофеевич писал о нем:

«Особенно близок был мне Петр Петрович Кончаловский. Мы почти сверстники и стали друзьями после первой же встречи. Эту дружбу мы пронесли через многие десятилетия.

Вместе учились, дерзали, бунтовали против академической рутины; прокладывая каждый свой путь в искусстве, никогда не теряли друг друга.

Общение с семьей Кончаловских сыграло большую роль в моей жизни. Отец художника, известный издатель Кончаловский Петр Петрович, привлекал крупнейших русских художников к иллюстрированию классиков. В доме Кончаловских в Москве всегда бывали Суриков, Врубель, Репин, Виктор Васнецов…

Когда я сейчас вспоминаю об этой замечательной семье, мне хочется сказать доброе слово всей русской передовой интеллигенции, которая верно и преданно служила и служит родному народу.

Художник Петр Кончаловский и в молодые годы показал себя подлинным живописцем, прекрасным колористом. Это был человек большого размаха, оптимизма и внутреннего обаяния. Он был одарен живописным восприятием жизни. Его лицо всегда озаряла искренняя, добрая улыбка. Он всегда и во всем оставался самим собой – простым, открытым и чистым человеком»[399].

По-прежнему, как и в молодые годы, родная Смоленская земля и ее люди составляли особое, ни с чем не сравнимое содержание в жизни и творчестве Сергея Тимофеевича, давали ему те художественные образы, которые во многом определяли решения его скульптур. Рефреном звучали в скульптурных рассуждениях Конёнкова образы жителей Смоленщины. Сюда, в свой родной край, он приезжал ежегодно до последних лет жизни, бывал в дорогих с детства местах, встречался с односельчанами. Так возникали новые скульптурные композиции: «Портрет старейшего колхозника деревни Караковичи Ильи Викторовича Зуева» (1947), «Колхозница» (1954).

В 1956 году Сергей Тимофеевич, помимо прочих скульптурных произведений, исполнил надгробие на могилу выдающегося писателя-философа Михаила Михайловича Пришвина, прошедшего через увлечение философией Серебряного века, советскую идеологию и утопию построения светлого коммунистического будущего и вернувшегося, вопреки господствующей в государстве атеистической идеологии, к православным основам. Его надгробие было решено в виде мифической птицы Сирин, поющей свою древнюю и мудрую песню, птицы радости, как ее называли в народе. Этот исконный образ, пришедший в русский фольклор, а затем в отечественную культуру рубежа XIX–XX веков из древнейших цивилизаций – Египта, Финикии, воспринимался Конёнковым как символ обращения к природе и способности постижения ее смыслов, к чему стремился всю жизнь сам, что находил в литературном творчестве Михаила Пришвина.

Пришвину, столь тонко чувствовавшему суть русской природы, жизнь леса была особенно дорога и важна как источник творческих замыслов. Да и образ птицы воспринимался обоими, и писателем и скульптором, многозначно, недаром свою книгу о Русском Севере М. М. Пришвин назвал «В краю непуганых птиц». В ней так глубоко, по-своему, он рассказывал о северной природе, быте северян.

Пришвин и Конёнков очень уважительно относились друг к другу. Они познакомились в 1922 году, когда Михаил Михайлович приехал в мастерскую скульптора на Пресне, а в следующий раз встретились уже в сентябре 1948 года: вернувшийся из эмиграции Конёнков гостил у писателя в Дунине. Произведения «пламенного» ваятеля были высоко оценены Пришвиным. Он отмечал, что Сергею Тимофеевичу было дано передать в скульптуре «близость чувству родины, детства и разрешению этого чувства в природе».

В свою очередь Конёнков в книге «Мой век» оставил такой теплый отзыв:

«Пришвинская философская проза на всех действует благотворно, она очищает, осветляет душу. Встреча с живым писателем оставила по себе впечатление тихого солнечного утра. Михаил Михайлович был великим тружеником, человеком, одаренным абсолютным зрением и тонким слухом, был художником. Для того чтобы не «заржаветь», художник должен как зеницу ока хранить свое нравственное здоровье, всю полноту чувств. Художник должен быть окрылен. Таким был Пришвин»[400].

Появление надгробия, которое было установлено на могиле Михаила Михайловича Пришвина на Введенском кладбище, связано с волеизъявлением самого писателя. Незадолго до кончины он выразил желание, чтобы его надгробный памятник сделал именно Конёнков. Вскоре после смерти писателя его вдова Валерия Дмитриевна рассказала скульптору об их с Михаилом Михайловичем разговоре, ни о чем конкретном не прося. В ответ Конёнков предложил съездить на могилу писателя и подумать. Рядом находилось захоронение художника Виктора Васнецова, которого Сергей Тимофеевич хорошо знал и почитал его искусство, помнил и его картину «Сирин и Алконост. Птица Радости и Птица Печали». Конёнков, изображая в скульптуре Сирина, вероятно, решил сделать памятник им обоим.

Одним из первых в конце XIX веа над претворением традиций народного искусства в своем творчестве стал работать В. М. Васнецов. Проекты мебели, им исполненные, подтверждали цельность его художественного мышления, поскольку в них гармонично объединяются приемы зодчества, живописи, декоративно-прикладного искусства.