2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков Страница 85

Примерно в то же время знакомый художник, который остановился у Катаева, принес ему большую куклу из папье-маше. Кукла была одета в розовое платье и так достоверно сделана, что ее принимали за настоящего годовалого ребёнка. Катаев с художником довольно зло потешались над прохожими: сажали куклу на подоконник и “делали такое движение, будто наш ребенок вываливается из окна”. Прохожие пугались.

“Скоро слава о чудесной кукле распространилась по всему району Чистых прудов. К нашему окну стали подходить любопытные, прося показать искусственного ребенка”, – писал Катаев. И вот однажды к их дому подошла с подружкой та самая девочка, которую заметил Олеша, и сказала, “еще несколько по-детски шепелявя: «Покажите нам куклу»”. Девочка – ее звали Валя Грюнзайд – показалась Олеше “улучшенным подобием дружочка” – Симы (Серафимы) Суок, которую увел у Олеши Владимир Нарбут. Серафима Суок сама походила на девочку, но Валя “моложе, свежее, прелестнее, невиннее, а главное, по ее фаянсовому личику не скользила ветреная улыбка изменницы, а личико это было освещено серьезной любознательностью школьницы, быть может, совсем и не отличницы, но зато честной и порядочной четверочницы”.[882]

Олеша расточал девочке комплименты, угощал мороженым с вафлями, водил в кино и собирался дождаться, когда его “невеста” подрастет, чтобы сделать предложение. А самое главное, обещал написать для нее книжку не хуже сказок Андерсена.

“Он уже как будто видел перед собой нарядно изданную книгу в тяжелом золотообрезном переплете с многочисленными красочными картинками”[883], – писал Эрлих. “Тут же, не сходя с места, ключик (Олеша. – С. Б.) во всеуслышание поклялся, что напишет блистательную детскую книгу-сказку, красивую, роскошно изданную, в коленкоровом переплете, с цветными картинками”[884], – подтверждает Катаев.

Сказку “Три толстяка” Олеша сочинял полгода. Писал в “Гудке”, между работой над фельетонами. Продолжал дома, в Сретенском переулке. В его распоряжении был большой валик или рулон писчей бумаги, который он постепенно разматывал на полу. Писал тоже на полу. В январе 1924-го сказку закончил, но публиковать не стал, как не стал дожидаться, пока подрастет невеста. Он женился на Ольге, средней из сестер Суок, на мой взгляд, самой красивой из них. Девочку, героиню сказки, зовут не Валей – ее зовут Суок. Зато имя Валя появится в романе “Зависть”. Это ей говорит Николай Кавалеров: “Вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев”.

“Трех толстяков” Олеша отдал издателям только после шумного успеха “Зависти”, чтобы закрепить триумф. В 1928 году они были изданы отдельной книгой с иллюстрациями знаменитого художника Добужинского, которого сумел привлечь к сотрудничеству Владимир Нарбут, издатель книги.

И хотя Олеша сочинял “Трех толстяков” ради великой любви, написал он пусть и своеобразную, но “идеологически выверенную” сказку о революции, будто подчеркивая свою лояльность большевикам. Это вам не безыдейная “Муха-цокотуха” Корнея Чуковского и его более чем странное “Тараканище”.

До знакомства с Валей Грюнзайд монашескую жизнь Евгений, конечно, не вел, но, в отличие от старшего брата, о своих любовных приключениях не писал. Упоминание некой блондинки в рассказе “Гусь и украденные доски” – исключение. Осенью 1923 года Елизавета Бачей спрашивала племянника: “Был ли ты у Зины перед отъездом, простился ли с нею и как она отнеслась к твоему решению…”[885] Возможно, речь о какой-то знакомой одесской девушке.[886]

Начав печататься и прилично зарабатывать, Евгений “отлично оделся, немного пополнел, брился и стригся в парикмахерской с одеколоном, завел несколько приятных знакомств, нашел себе отдельную квартиру”. Однажды Валентин встретил брата ранним утром на Большой Дмитровке: “…он, видимо, возвращался после ночных похождений. Тогда еще не вывелись извозчики, и он ехал в открытом экипаже на дутиках – то есть на дутых резиновых шинах, – модно одетый молодой человек, жгучий брюнет с косым пробором, со следами бессонной ночи на красивом добродушном лице, со скользящей мечтательной улыбкой и слипающимися счастливыми глазами”.[887]

Двадцатые годы – время сексуальной революции по-большевистски. “Революция лишила нас накопленной веками морали. Этим объяснялся нигилизм, а иногда и цинизм нэповских времен”[888], – вспоминал те времена Петров.

Крупные женщины с пышными формами ему не нравились: “Ужасная Мэй Уэст – свиная толстуха”, – с презрением пишет он 22 ноября 1933 года о звезде Бродвея и Голливуда, секс-символе тех лет. Впрочем, сами американцы подшучивали над пышногрудой Мэй, назвав в ее честь танк с двумя башнями.

Петрову нравились тоненькие стройные девушки. Именно такой была повзрослевшая Валя Грюнзайд. В 1928 году она, “бледненькая и взволнованная”, “в красном платьице” впервые пришла в комнату[889], которую Петров снимал в отдаленном уголке Арбата – в Троилинском переулке. Ей было семнадцать или восемнадцать лет: “…счастье, какое я испытал только раз в жизни, – когда впервые почувствовал, что влюблен в Валичку. Это состояние опьянения стоит всей жизни”.[890]

Евгений Петрович ухаживал за Валентиной красиво, “по всем правилам”: водил ее в театры, в кафе “Густые сливки” на Петровке, катал на извозчике, “дарил цветы и шоколадные наборы”. И своего добился: 1 апреля 1929-го, когда Вале шел девятнадцатый год, а Евгению двадцать седьмой, они поженились. Свадьбу сыграли у Валентина Катаева в Мыльниковом переулке. Письма Евгения к Валентине полны нежности, любви. Ревнует, мучается, если долго не получает от нее писем. Проходят годы, а он пишет так, будто они молодожены. Он часто в командировках, очень интересных, но всегда страдает, потому что жены нет рядом:

“Дорогая моя, очень-очень любимая! – писал Петров Валентине 12 ноября 1935 года из Америки. – Если б ты только знала, как мне тебя не хватает. <…> Смотри, кисик, помни меня и по возможности люби. Люби заочно, если наяву это сейчас невозможно. Я буду чувствовать это на расстоянии. Однако для того, чтобы я чувствовал, надо писать почаще. А ты этого не делаешь. Поэтому меня часто мучают сомнения. Я начинаю чувствовать черт знает что и один раз написал тебе глупое ревнивое письмо, за которое снова и снова прошу прощения.

До свидания, моя радость. Целую тебя со скоростью 1000 поцелуев в минуту и с энергией в 1000 лошадиных сил”.[891]

А что же Олеша? Он и после женитьбы Петрова на Вале Грюнзайд не забыл прежней возлюбленной, до конца жизни оказывал ей знаки внимания.[892] Если Валя шла из магазина с тяжелыми сумками, он перехватывал их и помогал донести до дому. Если просто проходила мимо, он снимал шляпу и почтительно кланялся, держа шляпу (или кепку) в руках, пока Валентина не скроется из виду.

Валентина своего поклонника не любила.

“Вот бы мне