Генерал Власов. Анатомия предательства - Николай Михайлович Коняев Страница 84

всё слышу. Я знаю свой долг и не спрячусь от ответственности. Прошу у Бога силы выдержать все до конца. Вы знаете, о чём я думал сегодня? Джордж Вашингтон и Вениамин Франклин в глазах Британского королевства были предателями. Но они вышли победителями в борьбе за свободу. И американцы и весь мир чествуют их как героев. А я – проиграл, и меня будут звать предателем, пока в России свобода не восторжествует над советским патриотизмом. Я знаю, Вильфрид Карлович, вы пойдете с Василием Федоровичем и поможете ему. Но я не верю, что американцы станут помогать нам. Мы придём с пустыми руками. Мы – не фактор силы. Но когда-нибудь американцы, англичане, французы, может быть, и немцы будут горько жалеть, что из неверно понятых собственных интересов и равнодушия задушили надежды русских людей, их стремление к свободе и к общечеловеческим ценностям. А когда-нибудь вы скажете всем, что Андрей Андреевич Власов и его друзья любили свою родину и не были изменниками. Обещайте мне это.

Голос Власова становился все тише – он засыпал.

Больше Штрик-Штрикфельдт не видел человека, которого удалось завербовать ему и который послал его в рискованное предприятие 18 апреля 1945 года. Но он не знал еще, что всю оставшуюся жизнь предстоит ему выполнять поручение генерала.

«Добрый час провел я затем наедине с Власовым… – вспоминал он много лет спустя. – Власов был внутренне сломлен. Он владел собой в окружении своих офицеров, чтобы поддержать других. Но он знал, что всё кончено».

Штрик-Штрикфельдт и генерал Малышкин дошли до американцев.

Переговоры они вели с генералом Пэтчем, командующим 7-й американской армией. По свидетельству Штрик-Штрикфельдта, Малышкин сам себя превзошел на этих переговорах.

– Сталин и русские – наши союзники! – сказал Пэтч.

– Мы – ваши союзники, господин генерал! – с жаром возразил Малышкин. – Мы ведь те же русские. Власов – один из тех русских генералов и героев Красной армии, что защищали Москву от немецкого наступления и нанесли немцам их первое тяжелое поражение. Мы все – русские и бывшие красноармейцы. Но мы встали на сторону свободы. А что значит свобода, вы, генерал, как американец, знаете много лучше, чем я.

Малышкин говорил убедительно и страстно.

«Далеко не всё мог передать переводчик, но Пэтч многое понимал по выражению его лица и по жестикуляции. Он видел, насколько сильно Малышкин переживал за трагическую судьбу своего народа и своих солдат».

На следующий день, при вторичном свидании, Пэтч сообщил парламентерам, что русские дивизии должны сложить оружие и что с ними будут обращаться как с немецкими военнопленными.

После этого он неожиданно протянул Малышкину руку:

– Как генерал американской армии, я сожалею, генерал, что это все, что я могу сказать вам. От себя лично я добавлю, что делать это мне весьма не по душе. Я понимаю вашу точку зрения и хотел бы заверить вас в моем личном глубоком уважении. Но и вы должны меня понять: я – солдат.

Задавая вопрос: не были ли действия ген. Власова связаны с ожиданием результата от попыток установить контакт с Западом? – протоиерей Александр Киселев вспоминал, как возвращался он ночью из Фюссена на велосипеде в свое село и навстречу шел почти сплошной поток бегущих в горы остатков немецкой армии – машин, повозок, верховых, пеших, небольших частей, иногда даже орудий.

«Почему не разоружали этих людей, почему не брали их склады, как это когда-то предполагалось? – недоумевал отец Александр. – Почему не осуществлялся план продвижения на соединение с казаками (150 тысяч человек), с Русским корпусом (20 тысяч человек) или с Драже Михайловичем, как опять-таки ранее предвиделось? Может быть, нужно было не чувствовать себя в плену у Крэгера, а его арестовать?»

Протоиерей Александр Киселев, как мы уже говорили, оценивал ситуацию последних месяцев войны не столько умом, сколько сердцем русского патриота, вынужденного бессильно наблюдать, как, сокрушая одного ненавистного врага (фашизм), Россия укрепляет другого своего ненавистного врага (большевизм).

И всё просто в его рассуждениях…

Человек так устроен, что горячее сердце, живущее жаждою подвига и не желающее знать никаких обстоятельств, всегда понятнее и проще, нежели размышления человека, всё (или почти всё) знающего наперед…

О чем, продвигаясь по забитым колоннами солдат, беженцами, машинами, повозками, орудиями дорогам, думал генерал Власов в последние апрельские дни сорок пятого года?

Может, вставали перед его глазами осенние дороги сорок первого года, когда его 37-я армия отступала из Киева?..

Или, может быть, генерал видел заснеженные дороги наступления под Москвой?..

Или раскисающие торфяной жижей дороги, проложенные в болотах на Волхове?..

Или о том он думал, что трудно было попасть в СС, но еще труднее теперь уйти?..

И, конечно же, в дорожной усталости, в хмелю подливаемой доктором Крэгером водки, замыкая жизненный круг, путались дороги наступлений и отступлений.

Где он отступал, а где наступал? Где отступал от немцев, а где – от наших?

Кто – наши и кто – враги?

Иногда, очнувшись от опьянения, Власов вспоминал, что во всех его наступлениях и отступлениях рядом были женщины.

Агнесса Подмазенко…

Мария Воронова…

Бесчисленные Зины, Оли, Тани, официантки, медсестры, связистки…

Сейчас тоже рядом была баба.

Хейди…

Она сидела рядом и, улыбаясь, смотрела на пьяного двухметрового супруга.

Хорошая баба…

Только поговорить по душам не получается.

– Вот так-то, фрау Власова, – вздохнул генерал. – Всё в тебе хорошо, и баба ты хорошая, а по-человечески поговорить не умеешь… Доктора, что ли, крикнуть?

И он звал доктора Крэгера, чтобы тот переводил.

Доктор Крэгер переводил охотно.

Поначалу странно выходило – Власов о душе толковал, о тоске сердечной, о том, что просыпаешься среди неразберихи отступления и невозможно понять, где ты – на Украине, на Волхове или в Моравии… Смутно, неясно все на душе…

– О! Ja! Ja! – переводил Крэгер. – Ja! Ordnung! Sich zurechtmachen, sich in Ordnung bringen!

Это Власов разбирал…

Понимал, что порядка нет и надо привести себя в порядок. Тем более что Крэгер не терял слов на ветер, а подливал Власову из фляжки шнапса. И тогда сразу становилось понятно, что и госпожа Власова тоже энергично говорит о порядке. Когда она станет правительницей России, там будет один большой-большой орднунг…

Так, кушая шнапс, и добрались до Праги.

Встреча с Шернером и Буняченко была краткой.

Власов держался несколько неестественно и осуждал неподчинение командиров немецким приказам.

Позже, ускользнув от немецкой свиты, Власов объяснил, что он поставлен в такое положение, когда должен делать вид, будто разделяет немецкую точку зрения. Если немцы поймут, что не могут больше полагаться на его влияние, они