2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков Страница 83

Как Остап Бендер был стерт в лагерную пыль

В 1932-м, где-то через год после журнальной публикации “Золотого теленка”, Ильф и Петров задумали новый роман – о человеке, который в мире капитала стал бы банкиром, но и в советской стране успешно делает карьеру. Даже название придумали – “Подлец”.

“Идея была нам ясна, но сюжет почти не двигался, – вспоминал Евгений Петров. – Мы мечтали об одном и том же. Написать очень большой роман, очень серьезный, очень умный, очень смешной и очень трогательный. Но писать смешно становилось всё труднее. Юмор – очень ценный металл, и наши прииски были уже опустошены”.[864]

Собирались ли авторы сделать одним из героев Остапа Бендера? Читатели ждали о нем новой книги. Ходили слухи, будто Ильф и Петров пишут или даже почти написали ее.[865] Но… “Как теперь нам писать?” – говорил Илья Ильф Илье Эренбургу. Ильф и Петров были с Эренбургом добрыми приятелями и позволяли себе говорить откровенно, не боясь доноса. “«Великие комбинаторы» изъяты из обращения. В газетных фельетонах можно показывать самодуров-бюрократов, воров, подлецов. Если есть фамилии и адрес – это «уродливое явление». А напишешь рассказ, сразу загалдят: «Обобщаете, нетипическое явление, клевета…»”[866]

Остап Бендер только два раза в жизни сыграл в шахматы, но его создатели наверняка слышали о понятии “цугцванг” – положение в партии, когда любой ход ведет к проигрышу. Ильф и Петров попали в цугцванг сразу после издания “Золотого теленка”. Советская критика, даже самая благосклонная к Ильфу и Петрову, ждала в новом романе или “окончательного разоблачения” Остапа, или его перековки в строителя коммунизма. На этом настаивал даже умнейший Анатолий Васильевич Луначарский.

И ведь не только Луначарский и критики, но и советские читатели, перевоспитанные газетами и партсобраниями, требовали от Ильфа и Петрова того же самого!

“Вчера вторично прочел «Золотого теленка». Почему Вы не беспокоитесь о дальнейшей судьбе Остапа Бендера? В советской литературе не должно быть героев, остающихся в неопределенности. <…> Срочно сообщите, что предпринимаете для превращения Остапа в полноценного гражданина советской республики”[867], – писал некий Григорий (фамилия написана неразборчиво).

Вот и выходит, что дальнейший путь Остапа Бендера – даже не в управдомы, а либо в строители социализма (хотя ему “скучно строить социализм”), либо во врага народа. Но это был бы слишком симпатичный, слишком привлекательный враг. За такого “врага” самим можно угодить в края, очень далекие и от Одессы, и от Москвы. А сделать его положительным героем, ходячей добродетелью – невозможно. С подобной художественной задачей не справился даже Николай Васильевич Гоголь с его Чичиковым – бросил рукопись в огонь. Ильф и Петров вряд ли решились бы на столь трагический жест. Они просто не стали писать новый роман – и, думаю, были правы.

С Остапом Бендером Ильф и Петров распрощались своеобразно.

В 1933 году их включили в делегацию советских писателей и деятелей культуры, которых отправили в поездку по Беломорско-Балтийскому каналу. Делегация была не только многочисленной, но и очень пестрой. Популярнейший Михаил Зощенко. Скучный, но чрезвычайно успешный Леонид Леонов. Валентин Катаев, который был готов ехать хоть в Зауралье, хоть в Карелию, чтобы потом навестить любимый Париж. Дмитрий Святополк-Мирский, еще недавно преуспевающий профессор из Лондона, а теперь советский литературовед. Молодой рабочий, начинающий писатель Александр Авдеенко… Авдеенко впервые увидел Ильфа и Петрова. Они были всегда вдвоем, “неразлучные, как на обложках своих книг”.[868]

Прибывшим на “великую стройку социализма” писателям чекисты показывали, как хорошо живут и работают заключенные, как физический труд превращает бывших воров, бандитов, проституток, “вредителей” и “врагов народа” в честных советских граждан, в ударников, передовиков производства. За колючей проволокой посыпанные песком дорожки, волейбольные площадки, цветники, футбольное поле… Над входом в чистенький белый барак – листочек с обеденным меню каналоармейцев. Над меню надпись: “Кушай и строй так же, как кушаешь”.

“Щи (1,2 кг на человека)

Каша пшенная с мясом (по 300 граммов)

Котлеты рыбные с соусом (до 75 граммов)

Пирожки с капустой (по 100 граммов)”[869].

Ильф и Петров вели себя так сдержанно, что их не особо и заметили. Зато энергичная натура Валентина Катаева дала о себе знать. Смотрел-смотрел он на эту великолепную показуху – и не выдержал, спросил чекиста Фирина, который курировал делегацию писателей:

“– Скажите, Семен Григорьевич, каналоармейцы часто болели?

– Бывало. Не без того. Человек не железный.

– И умирали?

– Случалось. Все мы смертные.

– А почему мы не видели на берегах канала ни одного кладбища?” – не унимался Катаев.

“Потому что им здесь не место”, – ответил помрачневший Фирин и ушел.

Катаев задумчиво посмотрел вслед чекисту и “сказал в своей обычной манере”: “Кажется, ваш покорный слуга сморозил глупость. Это со мной бывает. Я ведь беспартийный, не подкован, не освоил еще диалектического единства противоположностей. Какой с меня спрос?”[870]

После поездки 36 из 120 писателей[871] приняли участие в работе над книгой “Беломорско-Балтийский канал им. Сталина: История строительства”. Активней всех поработал критик и литературовед Виктор Шкловский – его имя встречаем в восьми из пятнадцати глав книги. Почетное второе место у Всеволода Иванова – шесть глав написаны при его участии. Третье место у Веры Инбер – пять глав. Вот уж настоящие “ударники”!

Специальный приз надо бы дать Зощенко. Он написал одну главу, зато работал не в бригаде, а отдельно, отвечая за каждое слово. Кстати, эта глава (“История одной перековки”) написана прилично. Да и герой у Зощенко колоритный – вор и международный аферист Абрам Ротенберг (Ройтенберг).

Валентин Катаев поучаствовал в работе над главой “Чекисты”. Его соавторами стали еще семь писателей, включая Иванова и Шкловского. Глава получилась довольно сумбурной, написана, по-моему, ужасно: “И это непреклонная, концентрированная воля Сталина неустанно льется по металлу сквозь тысячи километров в Карелию, к нашему каналу”.[872] Сергей Шаргунов предполагает, что Катаев стал автором подглавки “Бой с кунгурцами”. Она и написана художественнее, и посвящена не чекистам, а раскулаченным и священнику.[873] Стиль в самом деле отличается от других фрагментов этой главы:

“Три женщины в ватных стеганых мужских кацавейках и белоснежных платках проворно сдирали с веревок залубеневшие рубахи и бросали в снег. Рубахи не падали. Они стояли, расставив рукава, как гипсовые.

Из саней выгружали