Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин Страница 81

За ними уже растекалась неяркая прозелень. Низкое, подернутое мутью небо понемногу начинало светлеть. И, глядя туда, на восток, я подумал: значит, теперь мне нужно идти в этом направлении. Только в этом! Запад остался сзади, за спиною… И оглядываться на него уже нет смысла!

И сейчас же я оглянулся.

Я оглянулся невольно, объятый тревогой: сзади, за спиною, посыпались вдруг частые выстрелы. Они были слышны отчетливо. Простершаяся над городом тишина усиливала и множила их трескучее эхо.

Ахнул взрыв. Тяжкий медленный отзвук его прокатился по округе и приглушил перестрелку. Она помаленьку стала слабеть, выдыхаться. И тогда над крышами домов (над тем районом, откуда я только что выбрался) взошло багровое зарево пожара.

Оно взошло высоко, это зарево, и словно бы подпалило небо. Края облаков зарделись; косматую их пелену пронизал трепещущий мрачный свет.

Это гибла в огне бандеровская резиденция. Я вспомнил слова Хозяина: «Легко они нас не возьмут!» – и подумал о том, что он и его помощники – кто бы они ни были – оказались доблестными людьми. Они сумели достойно встретить беду. Ведь, в конце концов, каждый из них мог бы поступить точно так же, как и я, – выскользнуть из дома и скрыться! Конечно, идейный их путь и особенно их практика – все это не для меня; тут мы разные, мы навек чужие! Но все-таки в личном мужестве им не откажешь…

Стрельба – уже редкая и глухая – еще продолжалась какое-то время. Она то вспыхивала, то угасала, отступая все дальше, за край ночи, и наконец затихла совсем.

Я стоял, напряженно вытянувшись, глядя на запад, на мятущиеся отблески огня. Потом отвернулся.

И увидел на востоке такое же зарево.

Над станцией, над кущами садов, поднималось солнце – заливало кровли мутным багрянцем. Оно катилось в дымной, огненной мгле. Казалось, вся земля – из края в край – полыхает, объятая гибельным пламенем… Да так это, в сущности, и было!

Но размышлять на эту тему я не мог, не имел времени. Со стороны вокзала сюда, ко мне, шли гурьбою какие-то люди. Встречаться с ними было рискованно. И я, пригибаясь, юркнул в сторону, в палисадник, под защиту густо разросшихся акаций.

Там, в этих зарослях, я переждал, пока люди пройдут. Потом осмотрел себя и стал приводить в порядок: почистился, выбил пыль из пиджака, старательно надраил сапоги, навел на них блеск. И, упрятав пистолет в задний карман брюк, вышел, посвистывая, на дорогу.

Теперь надо было как можно скорее разыскать друзей. Они располагались в здешнем квартале – квартировали у вокзальных проституток.

К одной из них – к той, у которой поселился Левка Жид, я и направился тотчас же.

Это была девушка пухлая, щекастая, на низком ходу, и, вероятно, поэтому ее звали Булкой. «Я свою Булку за что люблю? – говорил Левка. – За оптимизм! Кормишь ее, ласкаешь – она смеется. Моришь голодом – опять смеется. Бьешь ее, дуру, – смеется еще того пуще».

Левка был в какой-то мере прав. Сколько я знал Булку, она вечно хихикала, веселилась; по любой причине заливалась мелким, грудным, рассыпчатым смехом.

Однако на этот раз она встретила меня хмуро.

– Уходи! – задыхаясь, проговорила она, стоя в дверях в одной рубашке. – Уходи быстрее! Тут такое творится!

– Что творится? – насторожился я.

– Кругом обыски, аресты, проверка документов… У меня этой ночью мусора два раза были. Слава богу, Левка уже успел отвалить.

– Когда он уехал?

– Вчера днем. Собрал вещички и даже… – она вдруг всхлипнула, рот ее перекосился, – даже слова ласкового не сказал!

Не желая задерживаться во Львове, я покинул его в тот же день. Несколько остановок проехал в собачьем ящике… И повсюду, на любом разъезде, на каждой станции видел из-под вагона армейские сапоги. Они громыхали и цокали подковами, попирая булыжник, топча дощатый настил перронов. Их было множество, этих сапог! Железная дорога кишела чекистскими патрулями. Ехать дальше в таких условиях было опасно. Улучив момент (воспользовавшись тем, что разразился давно назревающий дождик), я украдкой отстал от поезда и схоронился в придорожной ржи. Дальше я уже шел все время пешком.

Происходило, в сущности, то же, что было когда-то на иранской границе. «Все повторяется, – уныло думал я, бредя по посевам, увязая в слякоти, разъезжаясь подошвами в мутных лужах, – все идет по спирали».

Да, действительно, все повторялось! Как и тогда, я стремился уйти от железной дороги – уйти подальше и, главное, поскорей… Разница заключалась лишь в том, что тогда, близ Ирана, я пропадал от жары и жажды, задыхался в пыли и мечтал обрести хоть каплю влаги. Теперь же я тосковал о солнце!

Темно-лиловая, как ночное небо, туча нависала над равниной; посверкивала и глухо ворчала. Дождь сыпал не ослабевая. Ледяные его струи секли мне лицо и приминали тугие колосья. Я шел в хлебах по пояс, как в воде, раскачиваясь и с трудом переставляя ноги. Я вообще передвигался из последних сил, был на крайнем пределе. И единственное, что удерживало меня на ногах, – это был страх. Инстинктивное желание уйти, избавиться от опасности. Незаметно пала ночь. Наступление ее уловить было непросто: над степью с утра клубилась сырая струистая сумеречь. Она постепенно сгущалась, мрачнела, наливалась чернотой… Я заметил, что молнии стали как бы ярче и пронзительней, и только тогда сообразил, что день уже, в сущности, прошел!

Надо мною возник короткий мертвенный белый свет. Он сверху донизу вспорол нависшую тучу – пошел по ней, ветвясь. Темнота раскрылась. На мгновение стали видны окрестности: тяжелые, глянцевые от влаги волны ржи, невысокий пригорок, силуэты хат. И неподалеку от меня – покатая верхушка стога.

Видение это вспыхнуло и исчезло. И сейчас же из мглистой бездны ударил яростный громовой раскат.

И опять раскололось и высветилось небо – дохнуло нестерпимым огнем и снова обрушилось с оглушительным треском.

Спасаясь от грозы, я кинулся к стогу; разворошил его, вырыл в нем просторное углубление и залез туда торопливо.

Сны мне виделись странные, какие-то морские: я где-то плыл, захлебывался, тонул… И мерз все время – отчаянно мерз! – никак не мог согреться.

Я проснулся совершенно мокрый, сотрясаясь от озноба. Одежда моя за ночь нисколько не просохла – наоборот! И все вокруг было на ощупь сырым и склизким. Озадаченный, выбрался я наружу и понял, в чем суть. Это было вовсе не сено. (Да и откуда, в самом деле, могло взяться сено в такую пору, в самом начале мая?) Оказывается, я переночевал, зарывшись в кучу старой