Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер Страница 80

боя лабиринта улиц принадлежит к самым фантастическим впечатлениям революционной поры; берлинский ночной этюд в духе Э. Т. А. Гофмана, особенно в сопровождении призрачного маленького Гуттмана, «короля Сиона». – Странное впечатление производил и большой зал заседаний в Рейхсканцелярии; в полутемном исполинском зале – походный лагерь, одни солдаты на посту у пулеметов, другие, так сказать, «на биваке», устроились на ночь на коврах; все одинаково развязны и внешне неряшливы; меж них снуют туда-сюда слуги, в ливреях или во фраках. Один из них, знающий меня по прежним временам, пошел наверх, чтобы провести меня, и при этом прошептал: «Уж не то, что прежде, господин граф; наверху столько незнакомых людей, столько людей, людей…» Но самое глубокое впечатление произвела на меня одна молодая женщина, сопровождавшая Гуттмана ко мне в клинику, довольно элегантная, хорошенькая, мертвенно-бледная, невыспавшаяся, явно возлюбленная одного из запертых в газетном квартале спартакистов. Она, по-видимому, была посредницей между Драхом и Гуттманом. Ее глаза ловили каждое произнесенное слово, словно от него зависела ее жизнь. Сама она молчала, затем вышла на Вайдендамском мосту, так как я отказался везти ее через обстреливаемые части города; исчезла в толчее. (Как сообщил мне позднее Херцфельде, это была возлюбленная Драха, некая фройляйн Бергман, чахоточная девушка, обреченная на смерть.)

Берлин. 12 января 1919. Воскресенье

Драх не взорвал себя и своих интеллигентов, а отступил. Всё же правительству было бы выгоднее, если бы оно интернировало его, как я предлагал. – Похоже, вчерашний день стал днем решительной битвы. Vorwärts, «Моссе», «Ульштайн», «Шерль», Т[ипографское] Б[юро] В[ольфа] отбиты обратно; сегодня утром – также и управление полиции. «Спартак» в полном отступлении. Единственным итогом восстания стало то, что социалистическое правительство вынуждено опереться на правых. – Сегодня ночью я впервые за шесть дней не слышал стрельбы под своей дверью. Утром Потсдамская площадь выглядит как в мирное воскресенье. Ни малейшего следа революции. Берлин пробуждается из горячечного бреда к реальности, и реальность эта безрадостна. Лишь газеты обоих направлений: Post, Tägliche Rundschau, Deutsche Tageszeitung, Freiheit, Republik – остаются в равной степени отвратительными; одни столь же кровожадны и лживы, как и другие.

Берлин. 13 января 1919. Понедельник

Днем, когда я возвращался от Хельбинга, в районе здания Vorwärts и на Бель-Альянс-плац стреляли, по-видимому, с крыш. Вследствие этого – оцепления и беспокойство уличной публики, что и было главной целью стрелявших спартакистских отщепенцев. В общем же в Берлине восстание закончилось. – Ночью в 10:40 сильная перестрелка, как мне показалось, прямо у моей двери, винтовочные выстрелы, стук и треск тяжелых и легких пулеметов. Порой шум доносился такой, будто прикладами вышибают парадную дверь. В промежутках, словно щелканье кнута, – винтовочные выстрелы. Всё это наваждение длилось двадцать минут. В одиннадцать внезапно всё стихло. Спартакисты, после того как их главный удар провалился, ведут в Берлине партизанскую войну, днем – с крыш, ночью – в глухих переулках. Вероятно, в итоге останется несколько вооруженных разбойничьих шаек. Либкнехт и Эйхгорн исчезли. От маркиза Позы к Карлу Моору. Впрочем, и у Шиллера эти персонажи – братья-близнецы.

Берлин. 14 января 1919. Вторник

Сегодня утром вышел правительственный указ, предписывающий немедленную сдачу всего огнестрельного оружия; согласно прусским исполнительным предписаниям – до завтрашнего утра, до 10 часов. Отправился в полицейское управление, чтобы получить разрешение на оружие. Адъютант провел меня в комнату командира республиканской охранной стражи, некоего лейтенанта Дрегера. Подслушанный мной в ожидании разговор между солдатом и штатским, которые вместе в командирской комнате распивали пиво, пролил свет на здешние настроения. Оба находились при Эйхгорне во время боев в президиуме, штатский – спартакист, а солдат, по его словам, вынужден был скрывать свои подлинные антиспартакистские взгляды. Штатский язвил: когда дело пошло наперекосяк, все вдруг обнаружили истинные, правительственные убеждения, в том числе Дрегер (нынешний начальник), который здорово помогал в борьбе против правительства, пока положение не стало отчаянным. Если Дрегер вздумает всё отрицать, штатский сможет это доказать. В подтверждение он сделал из бутылки смачный глоток. В самом деле, очевидно, настроения в берлинских полках в первые дни недели сильно колебались; поворот настроений вправо, переход всех войск на сторону правительства стал тогда решающим для поражения Либкнехта. Перейди в воскресенье или понедельник хотя бы один полк к Либкнехту, он увлек бы за собой остальных; правительство бы пропало. Ему много и не надо было – только подтолкнуть. – Затем сразу вошел Дрегер, тощий и подвижный пожилой лейтенант, по-видимому, выборный командир; явно служака и ловкий со своими людьми, но «без класса». Могу представить, что такие типы повсюду легко меняют фронт. Примечательно, что такой человек избран лидером. Положиться на него нельзя. Но таков, вероятно, облик большинства опор правительства. По ним можно мерить его прочность. Таков материал революции в народе, выдрессированном на карьеризм. Старый режим отравляет и саму революцию. Наш переворот, увы, произошел не вследствие сформировавшихся, выросших до сверхмощи политических убеждений; старое государство рассыпалось потому, что было чересчур лживым и прогнившим, чтобы устоять против внешнего натиска; без войны оно бы еще долго продержалось. Самое ужасное было бы, окажись, что всё это разорение и все страдания – не муки рождения новой эпохи, так как нечему рождаться; самое ужасное – если бы в конце концов пришлось лишь латать. Ощущение, что так может статься, страх перед таким концом – вот что движет лучшими из спартакистов. Старая социал-демократия хочет чисто материальных перемен, более справедливого и лучшего распределения и организации; ничего идейно нового. А оно мерещится мечтателям левее; и лишь оно одно в самом деле оправдало бы чудовищные потоки крови мировой войны. Вопрос в том, имеются ли уже новые волны чувств и идей такой мощи и глубины, что они могли бы переустроить действительность, если им дать волю; или же мы, за неимением материальных военных завоеваний, морочим себя ложным раем. Правота или неправота «Спартака» зависит от этого вопроса.

Внизу, в освещенном дворике полицейского управления, за сильно разбитым главным порталом и среди осколков стекла, оркестр республиканской охранной стражи играл Лоэнгрина. На улице столпилась масса людей, отчасти чтобы поглядеть на разрушения, отчасти чтобы послушать Лоэнгрина. При этом всё еще стреляют. Ни одно место в городе не застраховано от спартакистских стрелков на крышах. Сегодня днем несколько выстрелов раздалось рядом со мной на Галлеской набережной, у Гросбееренштрассе. – Сегодня вечером стрельба у нас началась уже в 9:45: винтовочные выстрелы, пулеметы и ручные гранаты. Кажется, речь снова идет о здании управления железной дороги по ту сторону канала, как вчера вечером. Без четверти одиннадцать стрельба продолжается. 11:25 – пулеметы строчат. Без четверти двенадцать бой всё еще идет; сегодня он длится необычно долго, но менее яростен, чем вчера.