Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина Страница 77

в Москву для свидания с ним. Однако за два дня до отъезда из Бадена Жуковский опять заболел – у него сильно воспалился глаз, и доктор Гугерт рекомендовал ему до выздоровления не выходить из темной комнаты. «Итак, – пишет он Елагиной, – мы увидимся, душа моя, не прежде, как весною будущего 1852 года». С этого времени Елагиной пришлось писать Жуковскому письма по-французски, чтобы жена могла ему их читать. Сам он читать был уже не в состоянии.

Положение сложилось самое отчаянное. Как тут не приуныть… Но душа Жуковского не хотела поддаваться ни возрасту, ни тяжким обстоятельствам. Плетнев поражался мужеству своего старого друга, который писал ему 1 сентября 1851 года:

«Я человек изобретательный! Вот, например, я давно уже приготовил машинку для писания на случай угрожающей мне слепоты – эта машинка пригодилась мне полуслепому: могу писать с закрытыми глазами; правда, написанное мне трудно самому читать; в этом мне поможет мой камердинер. И странное дело! почти через два дни после начала моей болезни затормозилась во мне поэзия и я принялся за поэму, которой первые стихи мною были написаны тому десять лет, которой идея лежала с тех пор в душе неразвита и которой создание я отлагал до возвращения на родину и до спокойного времени оседлой семейной жизни.

В. А. Жуковский. Художник В. Ф. Тимм

Я полагал, что не могу приступить к делу, не приготовив многого чтением, – вдруг дело само собою началось, все льется изнутри; обстоятельства свели около меня людей, которые читают мне то, что нужно и чего сам читать не могу, именно в то время, когда оно мне нужно для хода вперед: что напишу с закрытыми глазами, то мне читает вслух мой камердинер и поправляет по моему указанию: в связи же читать не могу без него; таким образом леплю поэтическую мозаику и сам еще не знаю, каково то, что до сих пор слеплено ощупью, – кажется, однако, живо и тепло…

Думаю, что уже около половины (до 800 стихов) кончено: если напишется так, как думается, то это будет моя лучшая, высокая, лебединая песнь. Потом, если Бог позволит кончить ее, примусь за другое дело, за “Илиаду”. У меня уже есть точно такой немецкий перевод, с какого я перевел “Одиссею”; и я уже и из “Илиады” перевел две песни… Для “Илиады” же найду немецкого лектора: он будет мне читать стих за стихом: я буду переводить и писать с закрытыми глазами, а мой камердинер будет мне читать перевод, поправлять его и переписывать. И дело пойдет как по маслу».

«Вот истинный жрец Муз, несмотря на преклонность лет и недуги старости!» – с восхищением восклицает Плетнев в письме к Гроту, изложив ему все, что сообщил Жуковский.

И прекрасный мертвый на хребте лежал он…

В ноябре – начале декабря 1851 года написал Жуковский замечательное стихотворение «Царскосельский лебедь». Произведение, в котором он как будто предсказывает свою близкую и прекрасную кончину:

Радостно вздымая перья груди белой,

Голову на шее гордо распрямленной

К небесам подъемля, – весь воспламененный,

Лебедь благородный дней Екатерины

Пел, прощаясь с жизнью, гимн свой лебединый!

А когда допел он – на небо взглянувши

И крылами сильно дряхлыми взмахнувши, —

К небу, как во время оное бывало,

Он с земли рванулся… и его не стало

В высоте… и навзничь с высоты упал он;

И прекрасен мертвый на хребте лежал он,

Широко раскинув крылья, как летящий,

В небеса вперяя взор уж не горящий.

Друзья Жуковского сразу откликнулись на эту элегию. Плетнев писал: «Майков оживотворен тем, что вы о нем ко мне писали. Я с ним прочитал вместе вашего Лебедя, – и он в восторге от него. В самом деле, что за прелесть русский язык под пером вашим! Сколько восхитительных картин и глубоко трогательных мыслей вы соединили в жизни старика-лебедя».

Вяземский получил «Царскосельского лебедя» в Париже. «Ах ты, мой старый лебедь, пращур лебединый, да когда же твой голос состареется? – писал он Жуковскому. – Он все свеж и звучен, как и прежде. Не грешно ли тебе дразнить меня своими песнями, меня, старую кукушку, которая день и ночь только все кукует тоску свою. Стихи твои прелесть… “Лебедь” твой чудно хорош… Завидую твоей духовной бодрости и ясности души». Вяземский недомогал: «Если по крайней мере сумел бы я научиться у тебя рано вставать, – пишет он Жуковскому. – Это было бы уже для меня большое пособие в моей болезни теперь… Но проснуться в 5 часов утра кажется мне наказанием».

В февраля 1852 года пришла последняя весточка от Гоголя: «Много благодарю за книги и за доброе письмо. Не упрекай, что ничего другого не мог и не сумел тебе написать, как только: “Бог в помощь!” Что вспоминаю о тебе часто в моих грешных молитвах, об этом бы не следовало и писать. Горячей бы гораздо мне следовало о тебе молиться, как о человеке, которому я много, много должен».

Н. В. Гоголь

Гоголю мечтал Жуковский читать своего «Вечного Жида» по приезде в Москву. Надежда на встречу с Гоголем поддерживала его дух… Доктор Гугерт полагал, что в мае Жуковские наконец смогут двинуться на родину…

Но в марте пришло письмо Плетнева с известием о смерти Гоголя…

«Какою вестью вы меня оглушили, и как она для меня была неожиданна! – отвечал Жуковский… – Я потерял в нем одного из самых симпатических участников моей поэтической жизни и чувствую свое сиротство в этом отношении».

В следующем своем письме Плетнев прислал пространную выписку из пятого номера «Москвитянина» (за март 1852 года) – статью Погодина о последних днях Гоголя. Великий писатель, это было для всех очевидно, страдал, мучился, но, как честно отметил Погодин, «в чем именно заключались его страдания, как они начались – никто не знает, и никому не сказывал он об них ничего, даже своему духовнику». Гоголь «уклонялся под разными предлогами от употребления пищи», «был уже слаб и почти шатался».

В. А. Жуковский в последние годы жизни

Описание последних часов Гоголя, когда он уже приобщился и соборовался, когда «закричал самым жалобным, раздирающим голосом: оставьте меня! не мучьте меня!» – докторам, которые хотели осмотреть его, – сразило Жуковского. Страшно было ему слышать (письмо читал камердинер Василий) и о том, как Гоголь жег второй том «Мертвых душ», как ворошил тетради,