Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин Страница 76

лицей был открыт благодаря только лишь происхождению. В самом деле, неужели Федор Иванович – он ведь один у нас такой – не мог получить столь приятную привилегию? Оказалось, что нет. Чиновник Министерства двора его императорского величества огорчил певца, объяснив, что грех его рождения от русского крестьянина высоким званием солиста его величества еще не смыт, а потому в Пушкинском лицее его дети учиться не имеют права, но хлопотать об этом он может сколько угодно.

Если Шаляпин и расстроился, то ненадолго, так как наград у него было столько, что их количество компенсировало отсутствие возможности поступления в Пушкинский лицей: помимо орденов от английского короля, прусского и российского императоров, бухарского эмира, он имел звания «Солист Его Величества итальянского короля» и «Солист Его Величества английского короля». А еще французский орден Почетного легиона – большая редкость в то время, это ныне французы раздают его всем подряд, а тогда – раз, два и обчелся (наверное, в нашей стране обладателей разных французских орденов больше, чем в самой Франции!). Из всех перечисленных регалий Шаляпина наиболее почетными, свидетельствующими прежде всего о мировом признании певца, являются звания солистов иностранных монархических дворов, получить которые иностранцам чрезвычайно сложно, вот почему уже в наше время российские артисты, удостоенные, например, звания «каммерзенгера», переводимого как «придворный певец», ценятся на вес золота. И хотя в Австрии давно республиканская форма правления, звание осталось и своего веса не потеряло. Среди отечественных певцов «каммерзенгеров» единицы – Владимир Атлантов и Евгений Нестеренко. Последней удостоенной столь высокого звания стала Анна Нетребко в 2017 году, что сильно озадачило ее российских завистников. А есть еще похожие звания в Швеции и Дании[55].

Но, как бы ни называли Шаляпина (а были у него и посмертные награды!), ничто не сможет поколебать его главного звания, коим служит его фамилия. Вот почему так часто тот или иной российский певец в качестве доказательства исключительности своего таланта ссылается именно на ту газетную рецензию или отзыв в Интернете, где его сравнивают с Шаляпиным (а была даже одна известная балерина, хваставшаяся тем, что ее назвали «Шаляпиным в юбке» – двусмысленный, согласитесь, комплимент). И в этой книге таких примеров предостаточно – автор еще пожалел читателей, приведя лишь избранные сравнения с Шаляпиным. Иначе могло сложиться впечатление, что чуть ли не каждого советского баса, выступавшего за рубежом, иностранные меломаны называли «новым Шаляпиным».

Не только сравнение с Федором Ивановичем, но и обладание его личными вещами также толковалось как признание достигнутого высокого уровня вокального искусства. Будет уместным привести здесь случай с шаляпинским перстнем, подаренным Ивану Петрову дочерью певца во время гастролей в Ла Скала в 1964 году. Церемония награждения прошла без помпы, но очень трогательно – в ложе директора театра, куда и пришла Марина Федоровна Шаляпина: «Надеюсь, что мой подарок будет вам не только приятен, но и дорог!» Иван Петров открыл изящную голубую коробочку и увидел в ней бутафорский перстень, стилизованный под старину. А дорог он был не своей стоимостью (как те шаляпинские часы), а тем, что с этим перстнем великий певец выступал в опере «Борис Годунов». Более ценной реликвии для исполнителя роли русского царя отыскать трудно. Петров принял дар с достоинством, правда, немного растерявшись. Впоследствии он ни разу так и не надел его, выходя на сцену в роли Бориса: «Мне казалось, что это было бы кощунственно с моей стороны»[56].

А у Ирины Архиповой было раритетное зеркало, висевшее когда-то в особняке Шаляпина на Новинском бульваре, певица купила его за 120 рублей (просто даром!) в 1960-е годы и повесила в своей квартире в Брюсовом переулке. Она им очень дорожила, всматриваясь в себя перед каждым выступлением. Зеркало из венецианского стекла в красивой необычной раме она приобрела у его бывших владельцев, которым Шаляпин продал его, когда покидал родину. А покидал он ее, между прочим, в качестве народного артиста республики – это звание ему было присвоено в 1918 году, первому среди коллег. Помните фильм 1936 года «Мы из Кронштадта», где полуголодные моряки делят буханку хлеба, в процессе чего выясняется, что Шаляпину тоже надо немного отрезать? Судя по популярной в СССР кинокартине, уважение к певцу среди победившего пролетариата было большое. Отрезали помногу.

Звание народного артиста Шаляпин неожиданно для себя вновь получил из рук Луначарского. Дело было в Мариинском театре. Нарком просвещения, по обыкновению, выступал перед зрителями, рассказывая им о светлом будущем советского искусства, а после этого давали «Севильского цирюльника», где во втором акте выходил Шаляпин в образе Дона Базилио, исполняя свою знаменитую арию о клевете (символично!). В этот вечер зал театра заполнили красноармейцы. И вот сидит певец в гримерке и узнает, что его ищет Луначарский и просит выйти на сцену: «Я сконфузился, поблагодарил его, а он вывел меня на сцену, стал в ораторскую позу и сказал в мой профиль несколько очень для меня лестных слов, закончив речь тем, что представляет присутствующей в театре молодой армии, а вместе с нею всей Советской России, первого народного артиста республики. Публика устроила мне шумную овацию. В ответ на такой приятный подарок, взволнованный, я сказал, что я много раз в моей артистической жизни получал подарки при разных обстоятельствах от разных правителей, но этот подарок – звание народного артиста – мне всех подарков дороже, потому что он гораздо ближе к моему сердцу человека из народа. Слова эти были искренние. Ни о какой политике я, разумеется, при этом не думал».

И надо же такому случиться – первый народный артист, назначенный в 1918 году художественным руководителем бывшей императорской Мариинки, стал и первым невозвращенцем. Отправившись в июле 1922 года на гастроли за границу, певец там и остался. Судя по всему, возвращаться он и не собирался. Недаром венецианское-то зеркало поспешил продать! Дело в том, что большевики сдуру еще в 1921 году выпустили его в Ревель – немножко попеть. И это тоже была форма награды, выражавшая одобрение его соглашательской (пока еще) линии поведения. Шаляпин тогда долго сомневался – дадут ли выехать? Скольких трудов ему стоило выклянчить разрешение на лечение его больной дочери в финском санатории. Но отпустили, естественно, одного, без семьи, только с аккомпаниатором и еще одним виолончелистом. Несмотря на то что заграницей тогдашняя столица Эстонии (бывшей Эстляндии, части Российской империи) стала совсем недавно, как же разительно она отличалась от любого советского города. Что поразило народного артиста Шаляпина на первой же заграничной станции? Прежде всего хлеб, много хлеба и продуктов, которые можно было купить за деньги. В Совдепии-то от частной торговли отвыкли. Шаляпин и его