Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов Страница 74

Ей не скучно одной:

Ведь склонирую трижды себя.

И два клона других

Будут сплошь мужики,

И залюбят ее за меня.

Через несколько лет после последней встречи Рэндалл заболел менингитом, который выжег его разум. Проведя несколько лет в бессознательном состоянии, он скончался в декабре 1987 года в возрасте шестидесяти лет.

78. Харлан Эллисон

Самый колоритный персонаж, с которым я познакомился на фантастических конвенциях 1950-х, – Харлан Эллисон, на тот момент – вчерашний подросток. Он утверждает, что его рост – метр шестьдесят, но это неважно. Если мерить по таланту, энергии и смелости, он двухметровый.

Он родился в 1934 году, и детство его выдалось несчастливым. Будучи всюду самым маленьким и невероятно умным, он обнаружил, что легко может разнести окружающих его остолопов. Но только словами – а вот остолопы могли разнести его кулаками. Все детство (как однажды сказал о себе Вуди Аллен) его колотили все вокруг вне зависимости от расы, цвета кожи и религии.

Это его ожесточило и вовсе не приучило держать рот на замке. Наоборот, когда он вырос, поставил целью научиться разным боевым искусствам, и вот пришло время, когда его стало опасно задирать даже амбалам, потому что Харлан управился бы с ними без проблем. (Меня это глубоко восхищает – когда по похожим причинам издевались надо мной, я изучал только искусство убегать и прятаться. Но должен признать, что никогда не обладал таким же ядовитым языком, так что надо мной, в сравнении с ним, издевались гораздо мягче.)

Харлан пользуется своим даром к красочным и разнообразным оскорблениям против всех, кто его раздражает, – навязчивых поклонников, косных редакторов, бездушных издателей, агрессивных незнакомцев. Ущерб небольшой, но молодые девушки из редакторов, не привычные к эксцентрике писателей, такое переносят тяжело. Он доводит их до слез за три минуты. Результат – с ним опасаются иметь дело многие редакторы, а заодно и люди из Голливуда (ведь Харлан не просто фантаст – он писатель во всех смыслах этого слова). Более того, он столь колоритный и самобытный, что многим даже нравится говорить о нем дурно.

И зря – по двум причинам. Во-первых, он (на мой взгляд) один из лучших писателей в мире, и уж точно куда техничнее меня. Просто безобразие, что его постоянно впутывают и вмешивают в дела, которые не имеют никакого отношения к творчеству, но ужасно его замедляют.

Во-вторых, Харлан – не тот, кем кажется. Он получает извращенное удовольствие от демонстрации своих худших сторон, но если закрыть на это глаза и пробраться за его дикобразьи иглы (хоть при этом нет-нет да и уколешься), то под ними найдешь теплого, преданного человека, который пожертвует последней каплей крови, чтобы кому-нибудь помочь.

У меня и самого есть какой-никакой талант к оскорблениям, и, насколько знаю, я единственный способен продержаться против него на сцене дольше полминуты и не погибнуть. (Кажется, меня хватает аж на целых пять минут.)

Мне наши с ним публичные стычки нравятся так же, как с Лестером дель Реем и Артуром Кларком. Для нас-то это игра.

Но в разговоре один на один между нами не проскочит и дурного слова, и когда я говорю, что он теплый и преданный, больше никого не слушайте. Я лучше знаю, и я прав.

Последнее. Харлан невероятно обаятелен, и я со счета сбился, со сколькими высокими красивыми барышнями он встречался. Всего он был женат пять раз. Первые четыре брака – короткие и катастрофичные, но пятый – с милой девушкой Сьюзан – выглядит устойчивым, Харлан вроде бы оттаял. Я на это надеюсь. Он заслуживает больше счастья, чем ему выпадало раньше[75].

79. Хэл Клемент

Переехав из Нью-Йорка в Бостон, я оставил (думалось мне в печали) мир фантастики позади. Как оказалось, не тут-то было. Бостон – живой центр фандома, и в особенности любители фантастики переполняли Массачусетский технологический институт. К примеру, в этом учебном заведении хранится одна из самых крупных в мире коллекций старых фантастических журналов, а еще там каждый год устраивают пикник на холмах к югу от Бостона. Я всегда приходил и иногда даже, поддавшись уговорам, присоединялся к студентам в их походе на вершину холма. Куда легче было уговорить меня съесть все лакомства, что они брали с собой, – такое сочетание ядовитого фастфуда восхищало меня до глубины души.

Еще в Бостоне находился клуб любителей фантастики, где в итоге начали проводить конвенции под названием Боскон. Это словечко из знаменитого произведения Э. Э. Смита «Галактический патруль» («Galactic Patrol») – сериала из четырех частей, который начался в сентябрьском ASF 1937 года и который, когда я его впервые прочитал, показался мне лучшим романом на свете (хотя он и не выдержал проверку временем, когда я перечитал его во взрослом возрасте). Еще «Боскон» – это сокращение от «Бостонской конвенции». В конце концов Босконы стали уступать размером и разнообразием только Всемирной конвенции.

В Бостонском клубе научной фантастики я и познакомился с Хэлом Клементом, которого на самом деле зовут Гарри Клемент Стаббс. Он родился в 1922 году и взрослую жизнь проводит за преподаванием естественных наук в Милтонской академии, а поскольку он решил развести свои научную и писательскую карьеры, скрыл фамилию и сократил имя. Он не самый плодовитый писатель, но все его рассказы отличаются строгой приверженностью научным фактам и обоснованным научным гипотезам.

У Хэла Клемента грубое лицо, но сам он тихий и вежливый. Это мягкий человек. Время от времени он указывает на ошибки в моих научных статьях, но с такой добротой и даже робостью, что обижаться невозможно – если бы я вообще был из тех, кто обижается на замечания. Каждый раз, когда он меня поправлял, я прислушивался, потому что он всегда прав.

На Всемирной конвенции 1956 года в Нью-Йорке мы с Хэлом сняли один номер на двоих. (Спрэг де Камп сделал из него хранилище для своих алкогольных закромов, чтобы всё не выхлебали алкоголики из числа фантастов. Он, конечно, знал, что в нашей комнате к алкоголю и пальцем не притронутся.)

Хэл был идеальным соседом, потому что не храпел. (Однажды меня выгнал из комнаты могучий храп соседа, и я бы не повторил этот опыт ни за какие деньги. Джанет говорит, что я храплю, но она не против, потому что по звуку понимает, что я живой. Когда я сплю тихо, что бывает часто, она нервничает и проверяет, дышу ли я