Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин Страница 73

Уйти в постриг, правда, она и не думает. Да и Амфилохий её к этому не подталкивал. Скорее всего, «гробовой старец» разглядел в графине задатки, необходимые для того, чтобы облагораживать так называемый «свет». И действительно, внучка фельдмаршала Кутузова, графиня Дарья Фёдоровна Фикельмон писала об Анне: «Эта душа, целиком посвященная Богу, вносила в придворные салоны, где она вынуждена обитать, такую нежную терпимость, такую чарующую весёлость, столь благородную и элегантную манеру держаться, озаряла всех такой чудесной улыбкой…».

Видимо, ростовский старец оттого и не подталкивал Анну к принятию пострига, что понимал, как много полезного она может сделать в миру, имея склонность творить благо. Даже англичанка Уилмот, пробывшая в России всего два года, успеет заметить: «Графиня занимается благотворительностью, и настолько щедра, насколько это вообще возможно (…). Лучший комплимент, который я могла бы ей сделать, это сказать, что она достойна быть бедной. Ей следовало бы получить от судьбы какую-то иную награду, нежели доход в 40 тысяч фунтов, которые даются ей ежегодно независимо от всех достоинств её ума».

Вот почему она остаётся «в свете». Позже примет звание камер-фрейлины, совершит продолжительное путешествие в свите императрицы Александры Фёдоровны, будет давать балы и пиры. В 1826 году в московском дворце Орлова устроит приём для только что коронованной императорской четы. В заново отделанных искусственным мрамором парадные гостиных, по цвету мебельных гарнитуров в них названных голубой, малиновой и жёлтой, станет тесно – приглашена тысяча человек! В огромном бальном зале на 80 аршин зажгут 7000 свечей, огромные южные растения в позолоченных чанах будут «приятно мешать свою зелень с блеском позолоты и пунцовым цветом богатейшей драпировки». Бал, закончившийся далеко за полночь, будет иметь некоторое последствие: очарованный дворцом Николай I распорядится приобрести его у графини за полтора миллиона рублей и переименовать в Александринский в честь супруги, которой самодержец это владение подарит.

Сам же Нескучный сад, ещё прежде дворца постепенно выкупленный императором у знатных владельцев имений, располагавшихся на этой территории, образует в далёком будущем относительно небольшую (около 50 гектаров из 200), зато «срединную», историческую часть открытого в 1928 году и быстро ставшего знаменитым Центрального парка культуры и отдыха имени Горького.

И – кстати! Спустя много-много лет история, которая так любит рифмы, совершит удивительный кульбит.

Большое, поместительное здание (в нём почти сотня комнат), после Орловых несколько перепланированное под нужды семьи Александра I и украшенное по его вкусу (так перед входом в здание вместо грозных львов, традиционно охранявших дворцовые постройки того времени, появились фигуры двух мордашей – мощных охотничьих псов, почти таких же, как в древних Греции и Риме: Александр обожал охоту на крупного зверя) после Октября 1917 года станет Музеем дворянского быта, в котором герои романа «Двенадцать стульев» обнаружат мебельный гарнитур работы мастера Гамбса, потом – Музеем народоведения, а в 1934 году, после переезда ряда научно-исследовательских учреждений из Ленинграда в Москву, здесь разместится… Президиум отечественной Академии наук. Да-да, той самой, директором которой был когда-то самый младший из братьев Орловых!

А пока владелица дворца в Нескучном просто придерживается того образа жизни, который сама для себя определила и который продиктован её склонностями. Благо и подруги её были ей под стать. Об Ирине Хитрово (в замужестве – княгине Урусовой), с которой они упражнялись в мужской забаве с копьями, оставят такие воспоминания: «…По своему благочестию… не желала вкушать мясной пищи, но по своему христианскому смирению скрывала это под предлогом отвращения. (…) Была особенно добра и снисходительна и не только никогда сама ни про кого не отзывалась дурно, но не могла терпеть, чтобы при ней и другие про кого-нибудь злословили, и всегда при первом слове, бывало, остановит».

Примерно так же отзывались современники и о Бахметьевой, подруге покойного Алексея Орлова, с которой Анна сохраняла духовную близость. В 1817 году Мария Семёновна, отправившись на поклонение в Киево-Печерскую лавру, весь путь от Москвы до Киева проделала пешком. И вообще постоянно демонстрировала христианское смирение – неуклонно сожалея о его, смирения, недостаточности. Митрополиту Евгению она писала: «Ваше Высокопреосвященство, изволите извещать меня о получении книг переводных (…). Мне, по закостенелости моей и по малому смирению, нельзя сметь их читать (…). Уверишься, что любишь Бога, не имея сердца достойного Его любить, когда ещё долго надо молиться с мытарем. Не быв ещё доброй рабой, вообразишь, что годишься в дочки». Бахметьева подарила земли для основания пустыньки, да там и скончалась ещё до того, как пустынь станет Троице-Одигитриевым монастырём.

В 1824 году умирает старец Амфилохий. Все письма старца его духовная дочь бережно сохранила и приказала переплести их в том с золотым обрезом и с надписью, золотом же тиснённой по чёрной коже обложки: «Письма отца моего духовнаго священноиеромонаха Амфилохия». И тут бывший ректор столичной семинарии архимандрит Иннокентий, отправленный ныне на отдалённую епископскую кафедру из-за ссоры с важными вельможами, увлёкшимися мистицизмом, советует графине: почему бы ей не обратиться теперь за духовным наставничеством к его ученику – игумену Фотию, настоятелю Деревяницкого монастыря под Новгородом?

К Фотию? Конечно! Они ведь уже знакомы, и сын новгородского дьяка (бывшего диакона, снявшего с себя священный сан, чтобы вступить во второй брак) произвёл на Анну неизгладимое впечатление.

…Темны в Москве ночи, и опускаются они на Первопрестольную рано. Не зная древней столицы, пожалуй, заплутаешь. Хорошо, что есть в городе ночные сторожа: у них монах разузнал, где тут Донской монастырь и где Нескучный сад. И вот он – у богато изукрашенной кованой ограды. Высока изгородь и роскошна, а за ней – ещё более роскошный дворец, «яко царский». Смерду на воротах пришлось разъяснять, что монах – гость званый, его здесь ждут. Хорошо, что смерд с почтением отнёсся к облачению «Божьего человека» и проводил до крыльца.

Фотия и впрямь ждали. Хозяйка дворца отвела ему уединённую комнату, где готова была и постель, перед иконами поставлен светильник с елеем «и все потребное». «Рай земной!» – воскликнет в своих записках игумен нищего, разорённого новгородского Деревяницкого монастыря.

Комфорт в покоях, приготовленных для игумена, был хорош своей простотою. Сам же Нескучный дворец Фотий беспощадно изругал хозяйке. Даже не сам дворец, а «идольские мерзости», им здесь увиденные. Вот это, и это, и это – тыча пальцем, указывал он графине, – следует христианину извести!

«Мерзостями» для него были изящные скульптуры мужчин и – ужас! – обнажённых женщин.