Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 71

Уже к концу 1880 годов стал Чехов чувствовать, что в его жизни образовался некий вакуум, который необходимо заполнить кипучими событиями. «Надо подсыпать под себя пороху», – он писал Суворину весной 1889 года. А меньше чем через год дал разъяснение своим планам путешествия на Сахалин: «Поездка – это непрерывный полугодовой труд, физический и умственный, а для меня это необходимо, так как я хохол и стал уже лениться. Надо себя дрессировать… Пусть поездка не даст мне ровно ничего, но неужели все-таки за всю поездку не случится таких 2–3 дней, о которых я всю жизнь буду вспоминать с восторгом или с горечью?» Конечно, «лениться» – это было не про Чехова, он был вечный труженик, а вот «дрессировать себя» – это точно в его духе, он всегда был склонен подхлестывать себя, наяривать, побуждать к действию.

Чехов – первый писатель, который совершил самоотверженную поездку на остров Сахалин, где жили ссыльные каторжники. Он отправился туда, куда обычно людей гнали под конвоем. Это была тяжелейшая поездка в 10 тысяч километров, которая длилась 81 день, причем 4 тысячи километров совершались на лошадях, а не на поезде. Невероятно трудная даже для здорового человека и, естественно, непереносимая – для больного чахоткой. Но ведь Чехов в своей болезни признаваться не хотел ни себе, ни другим.

21 апреля 1890 года писатель проводит свой последний день у себя в доме на Садовой-Кудринской. А затем вся семья и друзья проводили его в Ярославль. На вокзале Д. П. Кувшинников повесил ему через плечо в особом кожаном футляре бутылку коньяка со строгим приказом выпить ее только на берегу Великого океана. Чехов это в точности исполнил.

Перед Сахалином. На крыльце дома на Садовой-Кудринской. Весна 1890 г. На первом плане: М. П. Чехов (с петухом) и А. П. Чехов. Во втором ряду (слева направо): М. Корнеева, Л. С. Мизинова, М. П. Чехова, Е. Я. Чехова, А. Корнеев. В третьем ряду: А. И. Иваненко, И. П. Чехов, П. Е. Чехов

Из Москвы Чехов едет 21-го в Ярославль, где садится на пароход «Александр Невский», идущий на Казань. 23 апреля пересел на пароход «Михаил», на котором плыл пять дней сначала по Волге, затем по Каме до Перми. В Пермь Чехов прибыл 27 апреля. От Перми до Тюмени он ехал по железной дороге с остановкой на пять дней в Екатеринбурге. От этого города остались негативные впечатления: «Здешние люди внушают приезжему человеку нечто вроде ужаса». Екатеринбург был последним островком привычной цивилизации. Здесь кончались железная дорога, гостиницы с хорошей едой, медицинское обслуживание, развлечения… Из Екатеринбурга писал матери: «…Сегодня утром входит один такой – скуластый, лобастый, угрюмый, ростом под потолок, в плечах сажень… Ну, думаю, этот непременно убьет». Непрошеным гостем оказался… двоюродный брат А. М. Симанов, член Екатеринбургской земской управы, владелец мельницы и вдобавок редактор «Екатеринбургской недели». О нем Чехов писал: «…Живет основательно, богатеет, толстеет».

Из Екатеринбурга Чехов выехал на поезде 2 мая 1890 года и на другой день был в Тюмени, откуда началось его «конно-лошадиное странствие» на вольных и почтовых по «убийственным» сибирским дорогам, на которых он вел, по его словам, отчаянную войну с холодом, с разливами рек, с невылазной грязью, с голодом, с желанием спать. 4 мая Чехов находится в Ишиме. В ночь на 6 мая он выехал из Аббатского, проехал: Крутинку, Тюкалу, Саргатское, Могильно-Посельское; 7 мая с риском для жизни ехал по затопленным лугам у разлившегося Иртыша, переплывает на лодке Иртыш, останавливается в селе Пустынном. От села Пустынного дорога шла на восток к селу Копьевскому, затем дорога шла на юго-восток и попадала в деревню Резину. Далее приезжает в Каинск (в советское время переименован в Куйбышев).

«От холода не спасали ни шуба, ни двое штанов», – вспоминал Чехов. Через всю Сибирь, тысячи и тысячи верст, он ехал не по железной дороге, которой тогда еще не было, а на лошадях, в таратайке, в распутицу – по «единственным в мире» кочкам, колеям и ухабам, нередко ломавшим колеса и оси, выворачивавшим из человека всю душу. Его так жестоко трясло всю дорогу, особенно начиная от Томска, что у него разболелись суставы, ключицы, плечи, ребра, позвонки; его чемоданы взлетали на каждом ухабе, руки-ноги коченели от холода, и есть часто ему было нечего. «Всю дорогу я голодал, как собака». Кроме хлеба, все остальное не годилось никуда. В Тюмени купил на дорогу колбасы. «Когда ее начинаешь жевать, то такое чувство, будто вцепился зубами в собачий хвост, опачканный дегтем».

Приходилось из-за разлива рек (Иртыша, Оби, Томи) менять повозку на лодку, делать остановки на берегу, ждать рассвета в одиноких избушках или плыть под дождем и ветром. То и дело на реках и дорогах подстерегали опасности. Несколько раз только чудо спасало его от смерти. Об одном таком случае по пути из Тюмени в Томск он рассказал во втором очерке «Из Сибири»:

«Из большого села Абатского (375 верст от Тюмени), в ночь под 6 мая, везет меня старик лет 60. Я сижу в высоком, некрытом тарантасике, везет пара. Старик помахивает кнутом и покрикивает… Навстречу, во весь дух, гремя по кочкам, несется почтовая тройка. Старик спешит свернуть вправо, и тотчас же мимо нас пролетает громадная, тяжелая почтовая телега, в которой сидит обратный ямщик. Но вот слышится новый гром: несется навстречу другая тройка и тоже во весь дух. Мы торопимся свернуть вправо, но, к великому моему недоумению и страху, тройка сворачивает почему-то не вправо, а влево и прямо летит на нас. А что, если столкнемся? Едва я успеваю задать себе этот вопрос, как раздается треск, наша пара и почтовая тройка мешаются в одну темную массу, тарантас становится на дыбы и я падаю на землю, а на меня все мои чемоданы и узлы… Пока я, ошеломленный, лежу на земле, мне слышно, что несется третья тройка. „Ну, думаю, эта наверное убьет меня“. Но, слава богу, я ничего не сломал себе, ушибся небольно и могу встать с земли. Вскакиваю, отбегаю в сторону и кричу не своим голосом:

– Стой! Стой!

Со дна пустой почтовой телеги поднимается фигура, берется за вожжи, и третья тройка останавливается почти у самых моих вещей. Минуты две проходят в молчании. Какое-то тупое недоумение, точно все мы никак не можем понять того, что произошло. Оглобли сломаны, сбруи порваны, дуги с колокольчиками валяются на земле, лошади тяжело дышат; они тоже ошеломлены и, кажется, больно ушиблены. Старик, кряхтя и