Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми Страница 69

В последующие дни версальцы одержали ряд побед на берегах Сены, к северу от Булонского леса. 8 апреля они навели мост через реку и взяли под контроль Нейи.

Тем временем Коммуна издавала указы со скоростью крупье, сдающего карты. Согласно одному из них, вновь вводился мораторий на арендную плату. Другой отменил воинскую повинность и полицию, заменив их реорганизованной Национальной гвардией. Однако настоящий манифест Коммуна опубликовала только 19 апреля. Его расклеили по всему городу на гигантских плакатах. Поскольку слово «Коммуна» по звучанию похоже на «коммунист», а Карл Маркс стал одним из первых, кто написал о событиях 1871 года, некоторые считают Коммуну прародительницей коммунистических революций XX века. В некотором смысле так оно и было. Но в более существенных отношениях все обстояло иначе. Декларация от 19 апреля провозгласила программу, которая была яростно республиканской, но также в равной степени либертарной и социалистической. В ней основное внимание уделялось децентрализации, автономии местных органов власти, личной свободе, свободе совести и труда. Коммунары хотели разрушить любые структуры власти – правительственные, религиозные, финансовые, военные, – которые сдерживали людей: «Коммунальная революция, – говорилось в манифесте, – открывает новую эру экспериментальной, позитивной и научной политики. Это – конец старого чиновнического и клерикального мира, конец милитаризма, бюрократизма, эксплуатации, ажиотажа, монополий и привилегий – всего того, что поддерживало рабство пролетариата и навлекло столько бед и несчастий на родину!»[361]

Эта риторика произвела сильное впечатление на Гюстава Курбе. Даже учитывая, что военное положение коммуны ухудшилось, художник, ставший администратором, никогда не чувствовал себя более оптимистично. «О Париж! Париж, великий город, только что стряхнул с себя пыль феодализма»[362], – написал он 6 апреля. Вместо того чтобы беспокоиться о нападках со стороны Версаля, он удвоил усилия по созданию художественной системы, которая контролировалась бы не правительственными приспешниками, а самими художниками. Он хотел установить новый порядок, освобождающий искусство от «аристократических» и «теократических» пут и открывающий путь свободе самовыражения и демократии. Разумеется, Курбе составил длинный список пожеланий. Он предложил взять под свой контроль всю музейную систему (которой он руководил во время осады), отменить систему почетных медалей и распустить государственные художественные школы, такие как Школа изящных искусств и Французская школа в Риме. Курбе утверждал, что аудитории Школы изящных искусств будут доступны студентам-художникам, которые, вместо того чтобы подвергаться внушениям от сотрудников санкционированного правительством учреждения, смогут развивать свое собственное представление об искусстве, имея возможность «абсолютно свободно выбирать себе профессоров»[363].

Сформулировав свою программу, Курбе мог приступить к ее осуществлению. Он пригласил всех художников Парижа на встречу, запланированную на 10 апреля. Мало кто пришел, но Курбе, ничуть не смутившись, перенес встречу на два дня позже, и на этот раз в ней приняли участие более четырехсот художников. Результатом стало создание Федерации художников Парижа. В манифесте, опубликованном в официальной газете Коммуны, содержался призыв к созданию комитета из сорока семи избранных художников: шестнадцати живописцев, десяти скульпторов, десяти промышленных художников, шести граверов и пяти архитекторов. Комитет должен был отвечать за всю систему музеев и художественных школ Парижа, а его миссия заключалась в сохранении искусства прошлого, продвижении искусства настоящего и, посредством образования, развитии искусства будущего. Выборы в комитет состоялись через два дня в Лувре.

Программа Курбе звучит радикально, однако сотни художников, исключенных из официальных структур, санкционированных правительством, с нетерпением ждали именно таких реформ. Мане, в течение многих лет выступавший за перемены, был одним из них. Когда началась война с Пруссией, его усилия достигли апогея, и Курбе предположил, что Мане и его поклонники, будущие импрессионисты, поддержат его. Однако его ожидания оказались сильно завышены. Назначение в комитет Курбе ошеломило Мане, находившегося тогда даже не в Париже. 17 апреля – снова в его отсутствие и против воли – он был избран делегатом в новую Федерацию художников. Кроме того, в число членов Федерации включили Коро, Домье и Милле – всех заочно, in absentia. Шесть других избранных художников, находившихся в Париже – включая друга Мане Бракмона, – сразу же подали в отставку.

У Мане и без того было достаточно проблем с официальными кругами. Открытая связь с Коммуной не улучшила бы его положение. Кроме того, он явно не был в восторге от того, что оказался вовлечен в планы Курбе – Мане восхищался им как художником, но тот все еще оставался его соперником и в некотором роде раздражителем. Все художники, стремившиеся к реформам, включая Мане, признавали роль Курбе в освобождении искусства от унаследованных догм и установок. Возможно, они смеялись над его бахвальством, но восхищались его смелостью и нахрапистостью, признавая огромное влияние, которое он как основатель реализма оказал на искусство последних нескольких десятилетий. Однако даже те, кто, подобно Мане, были страстными республиканцами, вовсе не обязательно разделяли более широкую анархо-социалистическую политику Курбе. Кроме того, их раздражало стремление Курбе всегда находиться в центре внимания. Мане испытал это на себе во время Всемирной выставки 1867 года, когда оба художника, не допущенные на официальную выставку, установили свои отдельные павильоны за пределами ярмарки – павильон Курбе был окружен толпой. Затем, во время осады, пока Мане покорно собирал вещи в своей мастерской, записывался в Национальную гвардию и отправлял грустные письма Сюзанне на воздушном шаре, пацифист Курбе воспользовался своей скандальной славой, чтобы взять под контроль художественные учреждения Парижа, выступая с драматическими публичными заявлениями. Теперь он был высокопоставленным чиновником в ходе самой настоящей революции и наслаждался этим.

Для Курбе политические крайности означали новые возможности. Мане же видел в них в основном опасность. Как и Берта, он мечтал о возвращении к нормальной жизни. Пройдя через ад осады, оба отчаянно жаждали вернуться к созданию произведений искусства – грязному, трудоемкому делу, которое требовало времени, сосредоточенности, надежных материалов и спокойствия. Они хотели социальных и политических перемен, но к этому времени уже вдоволь насмотрелись на хаос и беспорядок. Для Мане этот последний переворот не был поводом для радости. Шаткость Коммуны – ее нелегитимность, отсутствие четкого руководства, ее идейная неразбериха – тревожила его так же сильно, как и Берту, чей брат служил в армии, призванной разгромить ее. Они внутренне воспротивились усилиям коммунаров и с ужасом ожидали ответной реакции.

Курбе же продолжал работать, оставаясь невозмутимым и, по-видимому, не обращая внимания на другие мнения. Редактор радикальной газеты Le Rappel попросил от него объяснить свою позицию, и он написал пространный ответ. «Уважаемый гражданин (это обращение стало