Орловы. На службе Отечеству - Сергей Герасимович Митин Страница 68

Наверняка Алексей вспоминает сейчас слова отца: «Живите дружно, как дружно жили мы с братьями…» И бросается спасать Михаила.

Только Алексею Николай I дозволил посещать Михаила в крепости. Алексей сообщает брату – что именно властям уже известно из допросов арестованных декабристов. По его совету брат решает дать кое-какие показания.

Михаил выбирает особую позицию, написав о восставших как о «молодых людях, которые распалили своё воображение неисполнимыми мечтами», но, стараясь оставаться самим собою даже в этих показаниях, добавляет: «К несчастью, обстоятельства созрели ранее их замысла, и это их погубило». Это, «к несчастью», привело императора в бешенство. Он яростно подчёркивает «преступное» выражение и ставит рядом одиннадцать (!) восклицательных знаков, не в силах остановить перо.

Расправа неизбежна, но… она не состоялась. Михаил будет через полгода из крепости выпущен и всего лишь удалён в своё имение Милятино в Калужской губернии. Великий князь Константин Павлович (который, как известно, в некотором роде спровоцировал восстание, внеся сумятицу в вопрос престолонаследия, когда отрёкся в пользу Николая Павловича, но не пожелал своё решение официально документировать) даже изрёк после приговора декабристам: «Здесь отсутствуют главные заговорщики. Первым должен был быть осуждён и повешен Михаил Орлов».

Возможно, и Николай Павлович того же мнения. Милость к Михаилу для него – всего лишь награда верному Алексею. Такая, которую тот сочтёт, возможно, даже более важной, чем графский титул, пожалованный ему за разгром восстания 14 декабря.

Пока шло следствие, граф Орлов, сопровождая императора в церковь, помолился вслух перед храмом, чтобы брат его был прощён. Николай I это слышал, но в исполнении просьбы отказал. Помазанник Божий, так сказать, принял решение вместо Того, к кому обращалась молитва. Тогда на глазах у присутствующих Алексей Фёдорович упал перед Николаем на колени и поклялся, что в обмен на прощение для брата всю жизнь посвятит службе трону. Тому трону, который он, в числе других конногвардейцев, добывал Николаю 14 декабря своим клинком… Остаток жизни братья проживут каждый по-своему. Лишённого возможности участвовать в общественной деятельности Михаила А. И. Герцен сравнит со «львом, сидящим в клетке и не смевшим даже рычать: что-то руинное, убитое было в нём». Но в своей деревенской клетке младший из Орловых работал над книгой о государственном кредите, старался оживить доставшийся ему в наследство стекольный завод (на I Мануфактурной выставке 1829 года представил стекло «цветное золочёное и богатой грани хрусталь»). Потом его отпустили в Москву, где он занимался организацией Училища живописи, ваяния и зодчества и был уважаем молодёжью. «Античная голова, оживлённые черты и высокий рост придавали ему истинно что-то мощное; именно с такой наружностию можно увлекать людей», – так описывал Герцен москвича Орлова. Тогда как ровесники Михаила Фёдоровича и его единомышленники по либеральному лагерю продолжали ставить Орлову в вину, что он не был «первым осуждён и повешен», а спасся. Спасся от виселицы, но не от надзора, под которым оставался до конца жизни весной 1842 года. И не от сознания некоей трещины в своей судьбе – от того, что был предтечей декабристов, но не выходил на площадь.

А Алексей служит преданно, как и обещал. Не в том беда, чтобы служить, и не в том, что преданно. В конце концов, девиз на дворянском гербе его отца примерно к тому же и призывал: «твёрдостью и постоянством». Но обещание, ценой которого он купил жизнь брату своему, не оставляло ему возможности какого-либо выбора. Любопытно, кстати, что Николай I, разрешив опальному брату Михаилу жить в Москве, приглашал и его ещё служить в Жандармском корпусе: считал, что острый ум и аналитические способности несостоявшегося декабриста там очень пригодятся. Тот, конечно, отказался. Зато Алексею в 1844 году придётся возглавить Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, то есть высший орган политической полиции Российской империи. Дело, никогда не считавшееся, несмотря на его важность для монархии, почётным и привлекательным в дворянской среде, а среди военных людей – тем паче. Но – пришлось бывшему боевому офицеру и в жандармах побывать…

Трудно удержаться, чтобы не процитировать характеристики, данные братьям двумя русскими литераторами. Революционный публицист А. И. Герцен – о Михаиле Орлове: «Несчастное существование оттого только, что случай хотел, чтоб он родился в эту эпоху и в этой стране». Верноподданный Ф. Ф. Вигель – об Алексее:

«Совершенно русский ум: много догадливости, смышлёности, сметливости; он рождён был для одной России, в другой земле он не годился бы». Выходит, одному не посчастливилось родиться именно в России именно в это время, а другому повезло родиться в России, независимо от эпохи и её особенностей?

Нет, кажется, не всё так просто, как представлялось писателям.

Благодарность и преданность императору раскачивали графа, как на качелях. То он – дипломат, то – жандарм, то – в руководителях или членах едва ли не каждого комитета или комиссии, затеваемых Его Величеством: глава Сибирского комитета, председатель Государственного совета, председатель Комитета министров.

Председательствовал (в отсутствие «штатного» председателя – самого императора) даже в Секретном комитете, созданном в 1857 году для подготовки крестьянской реформы 1861 года – реформе, которой он, в отличие от брата, не сочувствовал. Причём на последние должности он был назначен уже Александром II.

И, видимо, всякий раз вынужден был превозмогать свой недостаток, заметный многим: «К отличительным свойствам его характера принадлежит лень, которая заставляет его избегать важных поручений, а не искать их», – отметит баварский дипломат де Брэ. Но кто такой это баварский дипломат, и как он может объективно оценить характер и поступки русского дворянина, офицера и вельможи?

Действительно ли это была лень?

Умирая, Николай I подарил Орлову на память свою чернильницу, сказав: «Из этой чернильницы мы много с тобой написали…» Как чернильница досталась ему «в наследство», так сам Орлов достался «в наследство» Александру II от Николая в силу репутации исключительно преданного человека. И Алексей Фёдорович до конца жизни тоже расплачивался за события 1825-го: едва ли он, генерал от кавалерии, чувствовал себя комфортно, занимаясь по требованию императора делами, к которым не имел склонностей и особых способностей. И то, что Александром II он, даже графского титула не получивший по наследству, а выслуживший его самостоятельно, был возведён в княжеское достоинство (то есть поднялся выше своего отца), было лишь относительным утешением.

Ф. Ф. Вигель написал о братьях Орловых: «Завидна была их участь в юности; завиднее её не находил я. Молоды, здоровы, красивы, храбры, богаты, но не расточительны, любимы, уважаемы в первых гвардейских полках, в которых