2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков Страница 68

Анатолий Васильевич уже не был политическим тяжеловесом. Он начал терять влияние еще в конце двадцатых. В 1929-м Луначарского сняли с должности наркома просвещения. Его избрали академиком АН СССР, назначили директором Института русской литературы (Пушкинского Дома) и директором Института литературы и языка Коммунистической академии. Он пользовался уважением, авторитетом, но не обладал реальной властью. И всё же для Соловьева, который, вопреки запрету Главлита, продолжал печатать “Золотого теленка”, это была хоть какая-то защита. Не помогло – позже его снимут с должности.

7 декабря 1931 года Волин направил в Оргбюро ЦК ВКП(б) обзор литературных журналов, где о публикации “Золотого теленка” в “30 днях” писал с негодованием: “В ряде номеров печатался «Золотой теленок» Ильфа и Петрова – пасквиль на Советский Союз, где банда жуликов совершенно безнаказанно обделывает свои дела. Дальнейшее печатание этого пасквиля, искажающего советскую действительность, было прекращено Главлитом. Редакция ответила на это помещением на всю страницу портретов авторов и возмутительной статьей Луначарского, где, между прочим, восхваляется сатирическое творчество Замятина”.[703]

Волин не только возглавлял Главлит, но и состоял в РАППе – Российской ассоциации пролетарских писателей. Это усугубляло положение Ильфа и Петрова.

В первые десять лет после революции одна за другой возникали литературные группы. Маяковский с футуристами создали “Левый фронт искусств” – ЛЕФ. Аполитичные ленинградские писатели (Михаил Зощенко, Константин Федин, Вениамин Каверин, Лев Лунц) организовали группу “Серапионовы братья”. Авторы журнала “Красная новь” во времена редакторства большевика-троцкиста Александра Воронского создали группу “Перевал”. Перевальцами были Эдуард Багрицкий, Михаил Светлов, Михаил Пришвин, Дмитрий Кедрин.

У литературного многообразия была и твердая идеологическая основа – резолюция ЦК ВКП(б) “О политике партии в области художественной литературы” от 18 июня 1925 года. Там, в частности, говорилось:

“Распознавая безошибочно общественно-классовое содержание литературных течений, партия в целом отнюдь не может связать себя приверженностью к какому-либо направлению в области литературной формы. <…>

Поэтому партия должна высказаться за свободное соревнование различных группировок и течений в данной области”.[704]

В конце двадцатых положение изменилось: самой влиятельной в литературном мире стала РАПП. В 1928-м она слилась с региональными ассоциациями во Всесоюзное объединение Ассоциаций пролетарских писателей – ВОАПП. Но именно рапповцы занимали в ней ведущее место.

Валерий Кирпотин, сам твердокаменный большевик, о ленинградских рапповцах писал так: “…большей частью юноши, иногда почти подростки, в лучшем случае – рабкоры, кружковцы, – беспомощные во всех отношениях. <…> Они мало читали, совсем не умели писать, – но зато уже научились упирать на классовую сознательность…”[705]

В столичном же руководстве РАППа люди были энергичные, пробивные. Они быстро освоились в новой реальности, хотя по своему происхождению и занятиям никак не были связаны с рабочим классом.

Леопольд Авербах, генеральный секретарь РАППа, – племянник Якова Свердлова, сын владельца типографии, весьма состоятельного человека. С юных лет на работе комсомольской, затем – партийной и литературной. Ответственный секретарь журнала “На литературном посту”, литературный критик. Тот еще пролетарий. И к тому же сестра Леопольда, Ида Авербах, вышла замуж за Генриха Ягоду, который при больном Менжинском фактически руководил деятельностью ОГПУ.

Владимир Ермилов, секретарь РАППа, – сын педагога, журналиста, литератора. Как и Авербах, с комсомольской работы перешел на литературную, став одним из самых известных литературных критиков своего времени. Солженицын упомянет о нем в романе “В круге первом”. “Громилой советской литературы”[706] назовет его литературовед Вячеслав Огрызко. Даже Фадеев сравнивал Ермилова со скорпионом.

Владимир Киршон, еще один секретарь РАППа, – сын присяжного поверенного (адвоката), после учебы в Коммунистическом университете им. Якова Свердлова пошел работать в совпартшколу, вскоре стал драматургом и поэтом.

“Пролетарский писатель – это активный борец рабочего класса, стоящий на уровне передовых идей своего времени. Но не только стоящий, а борющийся активно за преобразование действительности в сторону коммунизма”[707], – писал рапповский функционер Владимир Ставский.

Литература была для них орудием или, скорее, оружием, что рапповцы охотно признавали. “Пролетариату нужно оружие самых разнообразных родов – и скорострельное, и тяжелая артиллерия. Литература включает и должна включать в себя разные роды оружия”[708], – это уже Александр Фадеев.

Себя, “пролетарских писателей”, рапповцы противопоставляли писателям-“попутчикам”, к которым относились все непартийные литераторы. С “попутчиками” собирались покончить: не вечно же с ними по пути? Пусть или станут пролетарскими писателями, или будем считать их врагами: “Попутчику по пути с революцией, но до какой станции? – Неизвестно. Попутчик сочувствует революции, но будет ли он ее защищать в момент острой опасности? – Неизвестно. Попутчик – друг революции, но ненавидит ли он всех ее врагов? – Неизвестно. Попутчик восхищается революцией, но готов ли он беспрекословно исполнять ее приказы? – Неизвестно”.[709]

На рубеже двадцатых-тридцатых влияние и агрессивность РАППа росли с каждый годом, если не с каждым месяцем.

4 декабря 1929 года Владимир Маяковский позвонил поэту Илье Сельвинскому: “Читали сегодня «Правду»?”. Сельвинский ответил, что еще не читал. Маяковский предложил встретиться у памятника Пушкину. Протянул Сельвинскому газету, открытую на третьей полосе с редакционной статьей “За консолидацию коммунистических сил пролетарской литературы”. Статья критиковала “групповщину” и “кружковщину”, распекала журнал “Печать и революция” за “наскок” на РАПП и завершалась призывом “сплотить все коммунистические силы и сомкнутыми рядами, базируясь на основной пролетарской организации (ВОАПП), и через нее итти (так в тексте. – С. Б.) вперед к разрешению огромных задач, стоящих перед партией на литературном фронте”.[710]

“– Всё понятно? – спросил Маяковский очень взволнованно. – Обратите внимание на выражение «через нее».

– То есть?

– Это значит, что партия свою литературную политику намерена проводить через ВОАПП. Теперь придется мне закрыть мой Реф, а вам – ваш конструктивизм.

– Почему вы так думаете?

– Но это же ясно! До сих пор наши драки с Безыменским и компанией были спорами одной литгруппы с другой, но теперь это будет ударом по партийной политике. А я с партией сражаться не намерен”.[711]

У Маяковского были связи в ЦК, так что он мог руководствоваться не только газетной статьей. Сельвинский в РАПП не вступил, а Маяковский вышел из родного ЛЕФа, оставил журнал “Новый ЛЕФ” и подал заявление в РАПП. “Никаких разногласий по основной политической линии партии, проводимой в РАПП, у меня не было и нет”[712], – заявил он и прочитал на собрании Московской ассоциации пролетарских писателей свою новую поэму “Во весь голос”, свое поэтическое завещание.

В шестидесятые годы Катаев осуждал переход Маяковского из родного