Семнадцать мгновений любви. Романтические истории внуков Пушкина - Лариса Андреевна Черкашина Страница 67

Сияние северной ночи

Я помню всегда близ тебя,

И светят фосфорные очи,

Да только не греют меня.

На могиле Елены Пушкиной (судьба, уже посмертная, вновь оказалась немилосердной к русской беженке – даже могила её не сохранилась, ныне это всего лишь общее захоронение) сравнительно недавно энтузиасты из России установили мемориальный знак. Он – в виде раскрытой книги, и на её каменных страницах выбиты скупые строчки: «Елена Пушкина-Розенмайер. 16.VIII 1889 – 14.VIII 1943».

На открытие скромного памятника приехали праправнук поэта из Москвы Георгий Галин и его кузен из Брюсселя Александр Пушкин, внучатый племянник Елены Александровны, с женой Марией. Собрались почтить память внучки Александра Сергеевича и потомки русских эмигрантов, представители исторических фамилий, давно осевшие в Ницце.

Но памятник, – поистине нерукотворный и вечный, – намного ранее воздвиг внучке поэта Иван Алексеевич Бунин! «Холодная осень», осень жизни Елены Пушкиной, явилась на свет менее чем через год после смерти героини рассказа, в мае 1944‐го… И, быть может, не случайно повествование ведётся от имени безымянной рассказчицы, – словно то не монолог, а исповедь, горькая в своей откровенности и безыскусности.

Да и сам гениальный Бунин, творец поэтического рассказа, будто невзначай однажды заметит: «Меня самого очень трогает “Холодная осень”».

Иван Бунин:

«Но, вспоминая всё то, что я пережила с тех пор, всегда спрашиваю себя: да а что же всё-таки было в моей жизни? И отвечаю себе: только тот холодный осенний вечер. Ужели он был когда-то? Всё-таки был. И это всё, что было в моей жизни – остальное ненужный сон. И я верю, горячо верю: где-то там он ждёт меня – с той же любовью и молодостью, как в тот вечер. “Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне…” Я пожила, порадовалась, теперь уже скоро приду».

Грустная осень Елены Пушкиной в безмятежной солнечной Ницце отозвалась поэтическим эхом: перекличкой Тютчева, Фета, Бунина, – воспевших светлый гимн любви. Вневременной перекличкой трёх поэтов!

С именем Елены Александровны сопряжена загадочная, полная тайн и мистификаций история о неизвестном дневнике Пушкина. Был ли тот таинственный дневник?! Его безуспешно искал Серж Лифарь, отправляя гонцов во все концы света и по всем адресам, что называла ему внучка поэта – то в Константинополь, то в Гельсингфорс. Долгие переговоры с Еленой Александровной вели коллекционер Александр Онегин и пушкинист Модест Гофман. В наши дни пушкинский дневник пытались отыскать в Лондоне, у английских потомков поэта, – им вполне могла передать дорогую реликвию Елена фон Розенмайер. Но поиски оказались напрасными…

Если то и была легенда, сотворённая Еленой Александровной, то красивая легенда. Вспомним, что и сам Пушкин любил литературные мистификации и немало в том преуспел. Да, плотной завесой окутала тайна былые помыслы внучки поэта, и вряд ли будет разгадана.

Пушкинская ладанка – святая фамильная реликвия. Фотография автора. 2012 г.

История фамильной святыни

И всё же не забудем одно деяние Елены Александровны, её заслугу перед армией пушкинистов и поклонников поэта, – она, единственная из потомков Пушкина, поведала о святой ладанке, коей так дорожил её великий дед. «Я видела у отца эту древнюю серебряную ладанку, истёртую и тонкую. По преданию, в ней были частицы Ризы Господней. Древнюю ладанку носил всегда и мой дед Александр Сергеевич».

Священная реликвия, история обретения коей восходит к царствованию первого царя Дома Романовых Михаила Фёдоровича, счастливо уцелела. Можно лишь полагать, что в 17‐м столетии ею владел прапрадед поэта Пётр Петрович Пушкин, затем его сын Александр, после – внук Лев. Лев Александрович Пушкин, он же дед поэта, передал ладанку старшему сыну Василию. После кончины дядюшки Василия Львовича Пушкина, в августе 1830‐го, фамильная реликвия, вместе с родовым гербом, печатью и пушкинским древом, перешла к его гениальному племяннику.

Александра Ланская, по счастью, сохранила рассказ матери Наталии Николаевны: «В роде бояр Пушкиных с незапамятных времен хранилась металлическая ладанка с довольно грубо гравированным на ней Всевидящим Оком и наглухо заключённой в ней частицей Ризы Господней. Она – обязательное достояние старшего сына, и ему вменяется в обязанность 10 июля (по старому стилю. – Л.Ч.), в день праздника положения Ризы, служить перед этой святыней молебен. Пушкин всю свою жизнь это исполнял и завещал жене соблюдать то же самое, а когда наступит время, вручить её старшему сыну, взяв с него обещание никогда не уклоняться от семейного обета».

Родовые традиции были святы для Пушкина: имя предков своих чтил он, по его же словам, выше собственной поэтической славы, и давний завет исполнял. И тому есть ещё одно, поистине бесценное свидетельство Елены Александровны: «Маленькой девочкой меня с братом Колей каждый день в начале июня возили в Чудов монастырь. Это было, кажется, в день Влахернской Божьей Матери. В Чудовом монастыре мы всегда служили молебен, если не ошибаюсь, Святителю Алексею. Это было так давно, как во сне. Я помню, меня не пускали к мощам Святителя, что меня очень обижало. Я смутно слышала, что один из Святителей русской земли был предком Пушкиных и что ладанка Святителя из поколения в поколение переходит к старшему в роду».

Заветную ладанку долго искали, предполагая, что именно Елена Пушкина виновна в её пропаже. Якобы она увезла ладанку вкупе с другими реликвиями из России… Вот что писал по сему поводу архимандрит Августин (Никитин): «Что касается “пушкинской” части Ризы Господней, то от сына великого поэта, Александра Александровича Пушкина, ладанка, по всей вероятности, перешла к его внучке. После октябрьского переворота эта святыня дома Пушкиных с внучкой Александра Сергеевича Еленой Александровной фон дер Розенмайер отправилась в Константинополь. В 1943 году Елена Александровна умерла в Ницце. След пушкинской святыни потерялся…»

Как оказалось, сетования те были напрасны, – ведь святая ладанка долгие годы хранилась у другой внучки поэта, Анны Пушкиной. Сакральная реликвия не затерялась в нашем беспокойном мире, – быть может, для его же спасения. Как веровал в то и Фёдор Тютчев:

Растленье душ и пустота,

Что гложет ум и сердце ноет…

Кто их излечит, кто прикроет? —

Ты, риза чистая Христа…

Ах как жаль, что на исходе минувшего века со смертью её последней владелицы Натальи Мезенцовой святыня покинула пушкинский род! Такова была воля той, что берегла её многие годы от чужих недобрых глаз, – не продала, не отдала в музей, не потеряла…