Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина Страница 67

краток. «Я веду журнал, – пишет он, – то есть записываю для бедной моей памяти то, что каждый день случится, в немногих словах, как ни попало, карандашом, пером, полными фразами или только знаками». Со времени путешествия по Швеции Жуковский, числясь при особе великого князя, часто путешествует один, соблюдая лишь заданный маршрут и присоединяясь к свите там, где этого избежать было невозможно. Он стал в какой-то мере пренебрегать своими обязанностями наставника. Настолько, что даже друзья упрекали его в этом, например, Александр Тургенев в письме к Вяземскому: «Нельзя не огорчаться на него… что он не исполнил святой, неотклонимой от него обязанности, для коей приставили его к наследнику… У него должна была быть одна мысль: заронить искры, пробуждать чувства, обращать, отвращать от балов и парадов… Заговаривать о важном, хотя бы и не слушали его, не отвечали ему…» Но Жуковский считал, что его миссия воспитателя в основном выполнена.

Великий князь не был в претензии на то, что ему не мешают показать себя в европейских дворцах, покрасоваться на парадах, напротив. Недовольный Жуковский пишет, что половина времени князя «жалким образом» тратится на «церемониальные визиты, длинные и нездоровые обеды, душные балы и разные радости этикета». Он забывает о разнице в возрасте и в положении. «Мне не дано никакого особенного поручения, – признается он, – и я имею более досуга для занятий путешественника».

С. П. Шевырев. Старинная гравюра

После кратковременного пребывания в Швеции они прибыли в Копенгаген, а 22 июня через Геттинген, Кассель и Марбург во Франкфурт-на-Майне.

В Германии наследник заболевает. Ему назначено лечение в Эмсе. Они туда едут. Там 26 июля Жуковский встретил известного литератора и славянофила С. П. Шевырева. Они вместе совершали прогулки по горам; Жуковский много рисовал. От Эмса недалеко Дюссельдорф, в Дюссельдорфе же живет старый приятель Жуковского – Рейтерн. Он к нему отправляется, застает «в кругу семьи». А семья оказалась уже немалая: к прежним детям прибавилось еще трое. Старшие дочери, Елизавета и Мия, «расцвели, как чистые розы». В Веве знал он Елизавету ребенком, теперь это восемнадцатилетняя светловолосая девушка «лорелейского» типа, мечтательная и нервная, – поэзия, чистота, скромность… Он отдохнул у них несколько дней, а потом опять в дорогу: сопровождать великого князя.

25 августа въехал Жуковский в ворота Веймара. «Мысли о Гёте и Шиллере дают особенную прелесть этим местам», – записал он в дневнике. Несколько раз в течение недели посетил он дом Гёте, побывал на его могиле. На душе у поэта во время этого заграничного путешествия было невесело. «Камоэнс» Гальма пришелся под настроение. Им он и занялся, выражая свое в чужом, добавляя и убавляя по собственному сердцу.

4 сентября снова в путь. Замелькали немецкие, а потом австрийские города, где путешественники осматривали музеи, галереи, всевозможные достопримечательности: Нюрнберг, Регенсбург, Мюнхен, Инсбрук… Инсбрук – уже за Альпами. Впереди лежала Италия.

Миновали Верону, Брешию, Бергамо… 1 октября остановились в городке Комо на живописном и уже знакомом Жуковскому озере. Здесь Жуковский получил письмо из Турина от Тютчева: «Некогда, милостивый государь, я пользовался вашею благосклонностью. И в последнее время, я знаю через князя Вяземского и других ваших петербургских друзей, вы не раз отзывались обо мне с участием… Вы известились, может быть, о моем несчастии, о моей потере? И та, которой нет… сколько раз по возвращении своем из Петербурга и рассказывая мне про свою тамошнюю жизнь, упоминала она мне про вас… Вот почему, не будучи ни суевером, ни сумасбродом, я от свидания с вами жду некоторого облегчения… Вы недаром для меня перешли Альпы… Вы принесли с собою то, что после нее я более всего любил в мире: отечество и поэзию… Не вы ли сказали где-то: в жизни много прекрасного и кроме счастья. В этом слове есть целая религия, целое откровение… Но ужасно, несказанно ужасно для бедного человеческого сердца отречься навсегда от счастья. Простите. Вера моя не обманет меня. Я увижусь с вами».

Тютчев приехал в Комо. Они с Жуковским катались по озеру на пароходе. 19 октября Жуковский записал: «Глядя на север озера, он сказал: “За этими горами Германия”. Он горюет о жене, которая умерла мученическою смертию, а говорят, что он влюблен в Мюнхене». Жена Тютчева была на том самом пароходе, который сгорел в мае у берегов Пруссии, – она простудилась и, так и не оправившись, 9 сентября 1838 года скончалась. В одну ночь у ее гроба Тютчев поседел. Он думал, что не переживет этой ночи. Однако он действительно был «влюблен в Мюнхене», и эта любовь – его вторая жена, Эрнестина Дернберг, которой он писал, что «не будь ее» в то страшное для него время, – он бы не вынес страдания…

Ф. И. Тютчев. Художник И. Рехберг

Жуковский молча выслушивал печальные излияния Тютчева, но его собственная душа страдала другим – ей родным страданием, – милое, единственное на свете лицо Маши стояло перед ним так, как будто никогда не исчезало. «Как можно думать, что Маши – нет? Она была… И я иду, хотя и долгим путем, но иду к ней!» – думал Жуковский. Отчаяния он не допускал – оно не глубоко. Излияний о своем всегдашнем горе – о своей разлуке – Жуковский вообще не представлял себе. Но он Тютчеву сочувствовал, он видел его слезы… Хотя и не до конца его понимал.

Они со свитой поехали в Милан. Здесь в честь наследника устраивали парады, продолжавшиеся семь дней подряд. Затем Тютчев вернулся к службе в Турин, а Жуковский со двором – в Венецию. Он писал в дневнике из Венеции, «прелестной, чудной всем тем, что в ней есть, и еще более тем, что в ней было. Но прелесть ее существует для меня еще более в воображении, ибо во все почти время нашего здесь пребывания была пасмурная, дождливая погода; мы даже видели снег».

Жуковский чувствует себя неважно. Годы, некоторая усталость, меланхолия владеют им. 4 ноября он пишет слепому поэту Козлову: «Подумай, откуда пишу к тебе. Из Венеции! При этом имени перед закрытыми глазами твоими являются Тасс, Бейрон и тысячи гигантских и поэтических теней прошедшего. Я живу на берегу Большого канала; в тех горницах, которые занимал император Александр. Есть у меня угольная горница; окна, как везде в Италии, до полу и с балконами. Выйду на один балкон, передо мною широкий канал и что-то очень похожее на вид из окон Зимнего дворца, на Биржу и Адмиралтейство: такое же широкое пространство вод; вместо Биржи церковь San-Giorgio Maggiore,