Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 66

– Знали ли вы это?

У меня было такое чувство, точно он сердится, упрекает меня за то, что я обманула его…

– Я вас любил, – продолжал Чехов уже совсем гневно и наклонялся ко мне, сердито глядя мне в лицо. – Но я знал, что вы не такая, как многие женщины, что вас любить можно только чисто и свято на всю жизнь. Я боялся коснуться вас, чтобы не оскорбить. Знали вы это?

Он взял мою руку и сейчас же оставил ее…

– О, какая холодная рука.

И сейчас же он встал и посмотрел на часы:

– Половина второго.

…В ушах у меня шумело, в голове вихрем неслись мысли, но ни одной я не могла остановить, схватить, понять. Сказать я тоже ничего не могла. Что делалось в моей голове? Как это было мучительно… Я с трудом встала и пошла его провожать.

– Так не увидимся, – повторил он.

Я молчала и только вяло пожала его руку.

Мы жили на четвертом этаже. Вся лестница была ярко освещена. Я стояла на площадке и смотрела, как он бежит вниз. На первом повороте я его окликнула:

– Антон Павлович.

Он остановился и поднял голову. Подождал и опять побежал. Я ничего не сказала. На другой день я получила с посыльным пакет с книгой и моими рукописями и письмо. Книга была только что вышедший сборник его рассказов с сухой надписью: „Л. А. Авиловой от автора“.

…Промучившись еще дня два, я приняла решение. В ювелирном магазине я заказала брелок в форме книги. На одной стороне я написала: „Повести и рассказы. Соч. Ан. Чехова“, а на другой – „Стран. 267, стр. 6 и 7“. Если найти эти строки в книге, то можно было прочесть: „Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее“.

Когда брелок был готов, я вырезала в футляре напечатанный адрес магазина, запаковала и послала в Москву брату. А его просила отнести и отдать в редакцию „Русской мысли“. Брат передал Гольцеву для передачи Антону Павловичу. Я сделала все это с тоски и отчаяния. Адрес же вырезала, чтобы не было явного признания, чтобы все-таки оставалось сомнение для него, а для меня возможность отступления. Не могла же я отдать ему свою жизнь! Разве что сразу четыре жизни: мою и детей. Но разве Миша отдал бы их мне? И разве Антон Павлович мог их взять?» (А вот реакция Бунина на эти строки: «И до чего все было сложно. Разве можно после опубликования воспоминаний Авиловой серьезно говорить о Мизиновой». – Примеч. авт.)

«Не могло быть сомнения, что Антон Павлович получил мой подарок. Я ожидала последствий и тревожилась, и волновалась. То мне казалось, что он приедет, то я ждала от него письма и вперед сочиняла содержание. Иногда это была холодная отповедь.

…Но время шло, и не было ни Чехова, ни письма, не было ровно ничего. Как мне надоело разбираться в моих мыслях. Одно для меня было ясно: ничего не могло быть понятнее, естественнее и даже неизбежнее, чем то, что я полюбила Чехова».

Л. А. Авилова

«Как-то он сказал мне:

– У вас врожденная непрописная нравственность. Это много.

Сказал он это по следующему поводу: завязался общий разговор о том, справедливо ли, что ошибка в выборе мужа или жены должна испортить всю жизнь? Одни говорили, что справедливость тут ни при чем и что раз церковь благословила союз, то он должен быть крепок и нерушим. Другие горячо протестовали, приводя всякие доводы. Чехов молчал – и вдруг тихо спросил:

– А ваше мнение?

Я сказала:

– Надо знать, стоит ли?

– Не понимаю. Как стоит ли?

– Стоит ли новое чувство тех жертв?.. Ведь непременно должны быть жертвы. Прежде всего – дети. Надо думать о жертвах, а не о себе. К себе не надо жалости. Тогда ясно: стоит или не стоит».

Авилова была замужем, и это стало непреодолимой преградой между ними. И чтобы преодолеть ее, надо было пойти на большие жертвы. Ну а потом были в их жизни сказочный маскарад и премьера «Чайки». Но об этом мы расскажем в соответствующих главах.

34. Смерть брата и «Скучная история»

В апреле 1889 года семья Чеховых снова едет на дачу к Линтваревым. В это лето Чехов берет с собою на Украину больного брата Николая, у которого началось тяжелое чахоточное обострение.

Сперва все было как и год назад: прекрасная природа, чистый воздух, величественный Псёл. Чехов пишет красочные письма, они напоминают пейзажи его рассказов: «Стволы яблонь, груш, вишен и слив выкрашены от червей в белую краску, цветут все эти древеса бело, отчего поразительно похожи на невест во время венчания: белые платья, белые цветы и такой невинный вид, точно им стыдно, что на них смотрят». По-видимому, как результат общения Антона Чехова с актером П. М. Свободиным, в это лето появился прекрасный рассказ «Учитель словесности».

Приезжают гости: Суворин, Свободин, виолончелист Н. А. Семашко, брат Александр, для чего заблаговременно было снято два флигеля. Чехов мечтает о «климатической станции для пишущей братии», для чего думает купить «громадное имение» и отдать его «в распоряжение тех десяти человек, которых люблю». Но настроение было уже совсем не таким, как год назад в связи с тяжелой болезнью старшего брата.

Талантливый художник Николай, добрый, но непутевый человек, чувствовал себя все хуже. Лечили тогда туберкулез в основном хорошим питанием, чистым воздухом да теплым климатом. Евгения Яковлевна, несомненно, старалась с питанием, да и воздух на реке Псёл был отличный. Но все-таки улучшения не происходило. Болезнь все прогрессировала. Вначале Николай нервничал, сердился, раздражался. Потом ослабел, притих. «Стал кроток, ласков, необыкновенно степенен».

Последние годы в Москве Николай жил со своей «конкубиной», или гражданской женой, Анной Гольден. По мнению семьи Чеховых, именно она приложила руку, чтобы споить и отвадить его от работы. В Москве работал Николай с художником Францем Шехтелем. Вот только по своей безалаберности часто подводил напарника.

Шехтель взывал к его совести, думая, что Николай опять запил: «Друже! Пальта у меня два, а денег ни… – впрочем, будут на днях, пока тебе есть в чем выехать – приехал бы на минуту ко мне. Умоляю, не прячься, не исчезай!»

Антон, который был в курсе жизни Николая, писал о его проблемах: «Надо бы остепенить эту человечину, да не знаю как… Все способы уже испробовал, и ни один способ