Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова Страница 65

Да, папа погиб в феврале 1942 г.

Жизнь начала налаживаться. Мы уже купили козу и телочку. И вдруг заболела мама. Кроме голода, видимо, надорвалась на работе. Она работала на ферме, все на себе. Даже пахали женщины на себе.

Признали у нее туберкулез. Поддержать было нечем, и в 1946 г. она умерла. А через год умерла старшая сестра, та, которой было 14 лет в войну. И осталось нас трое, 17, 13 и мне 10 лет. Целый год мы жили сами. Сестра с братом работали, а я была дома за хозяйку. Летом доила в обед корову. Весь обед сидела под коровой, а вечером сестра ругала меня, что плохо выдоила. Но теперь все выросли. У всех семьи, дети.

Самое большое мое желание в детстве, чтобы мне дали немца на растерзание, такая у меня ненависть осталась. Иногда во сне мне снилось, что желание мое исполнилось и фашист умирал от моих рук.

Прошло 20 с лишним лет. Но до сих пор снятся иногда немцы, и я просыпаюсь сама не своя. А если ночью летит самолет, я со страхом просыпаюсь и жду взрывов. Смешно, правда?

Война лишила меня детства и юности. Война забрала родителей, брата и сестру. Пусть же она будет трижды проклята. Я хочу только одного, чтобы никогда не было войны, чтоб мои дети спали спокойно и видели только мирный сон. Пусть они никогда не увидят того, что пришлось пережить мне. Да разве только мне?

22 апреля 1965 г.

Ф. М—98. Оп. 3. Д. 42. Л. 48–52

Логинова З. Н., г. Актюбинск

№ 116. Я плакал, когда кончилась война

Мне было десять лет, когда кончилась война. Сейчас мне ровно тридцать лет. Прошло двадцать лет, но я очень ясно все помню: сумасшедшие лица взрослых, возбуждение, беготню, выпивки, песни… Сразу я подумал тогда, что, наверно, теперь начнется опять такая же веселая, хорошая жизнь, которая была до войны. Отец будет учиться меня кататься верхом на лошади, брать с собой за грибами, – там мы обязательно будем находить птичьи гнезда, ежиков или еще что-нибудь интересное; а вечерами отец будет читать вслух, или тихо петь песни, или слушать, как мы наперебой рассказываем стихи. Потом я вспомнил, что нам приходили «бумаги», что у матери было безжизненное лицо, мы все выходили в этот вечер и молились (провожали душу отца)… Меня осенила мысль, что отец-то наш никогда теперь не вернется, хотя и война кончилась. Мне стало очень грустно. Я взял книгу и ушел за огород – во время сильных переживаний я любил одиночество.

Потом в траве за огородом почему-то я подумал, что живы ли теперь те немцы, которые приходили в нашу деревню. Мне казалось, что они обязательно живы, и очень захотелось, чтобы сейчас привели бы их в нашу деревню. Я думал, что мы бы их не тронули, но они сами, казалось, должны были бы умереть от стыда за свои поступки. Мне стало стыдно теперь за то, что я боялся тогда немцев, хоронился от них – и вот в этот день в траве за огородами, чтобы оправдать, наверно, свою трусость, я сочинил злое четверостишие, которое помню до сих пор:

Я не плакал, сидя под крыльцом,

Злость сходила собачьим лаем;

Слезы лить перед подлецом,

Значит, быть самому негодяем.

И впервые, кажется, в жизни, не от злости, а от переполнявших меня каких-то сильных противоречивых чувств, я плакал.

Было и радостно, и грустно, и такое трагическое было чувство, что кое-что никогда уже не вернуть и не воскресить.

19 апреля 1965 г.

Ф. М—98. Оп. 3. Д. 42. Л. 104–104об.

Лузгин [А.], г. Москва

№ 117. Он был один против вражьей силы

Начало зимы 1943 года. Немецкое командование вербовало молодых юношей и девушек для отправки их в Германию. Среди этих юношей и девушек, которые были зачислены в списки для отправки, был и мой сын Петя.

Рассказ отца

Петру было в то время семнадцать лет. Он был красивым, широкоплечим, высокого роста. Мне казалось, что его обязательно любит какая-то девушка, и я не ошибался. Но пришло в наши края тяжелое время – война. Я ушел защищать Родину. Мне не пришлось больше увидеть сына. Я ещё на фронте получил извещение о том, что мой сын Сухарев Петр Федорович погиб в разведке, выполняя приказ. А как он попал в разведку, я узнал позже от своей сестры и жены.

Оказывается, что он ушел, не захотел ехать в Германию, ушел темной ночью, чтобы не видели немецкие агенты. Но метель и вьюга разыгрались не на шутку, не давая одинокому путнику двигаться. Но, несмотря на метель и вьюгу, он пробирался все дальше. Оставался какой-то километр до села Рафайловки, но силы его уже покидали. Он уже не шел, а полз и преодолел этот километр. В Рафайловке жила моя сестра Мария. Она сквозь сон услыхала, что кто тихо стучит в дверь. Сестра подумала, что это стучит собака Валет, и пошла открывать дверь, чтобы накричать на собаку. Но когда она открыла дверь, то дверь распахнулась, и чье-то тело в рваной одежде рухнуло на пол. Мария подняла безжизненное тело и узнала своего племянника «Боже мой, Петя, сынок мой, что с тобой?!» Но Петро потерял сознание, он был как мертвый. Сестра втащила его в комнату, раздела, растерла его обмерзшее тело, ноги и руки и спрятала его на чердаке возле теплой трубы. Но через три дня он набрался сил, и, несмотря на ноги и руки, которые болели и ныли, он сказал: «Я пойду, тетя Маруся. А то узнают немцы обо мне, что я у вас, и тогда и мне и вам не поздоровится».

Она не смогла его остановить, потому что она знала его характер. И тут среди степи сын встретил нашу разведгруппу и остался с нашими разведчиками. Он дошел до самого Курска с разведкой.

Мой сын погиб на Курской дуге под селом Западное Заплавно, выполняя приказ нашего командования.

Он и сейчас там стоит на братской могиле в бронзе, охраняя покой своих товарищей. Это я узнал от его друга, который был вместе с ним и служил с ним в разведке. Друг его