«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина Страница 65

Михайловском поставят памятник его длинноухому спасителю! А пьедестал, точнее верстовой столб с сидящей на нём заячьей фигуркой, снабдят надписью: «До Сенатской площади осталось 416 вёрст», – ведь ровно столько и не доехал тогда Пушкин до сердца северной столицы.

Коли бы свято не верил поэт в ту дурную примету, быть может, пришлось ему оказаться уж не в Петербурге и не в Михайловском, а на далёких сибирских рудниках?! Так боязливый косой оказал добрую услугу Пушкину, за что и память о заячьем его «подвиге» не забыта и ныне!

Известен забавный случай, – однажды из-за зайца, вновь перебежавшего дорогу Пушкину, он опоздал к… праздничному обеду. Случилось то в сентябре 1830-го, знаменитой «Болдинской осенью», когда поэт был приглашён в гости к соседке, госпоже Наталье Новосильцевой, в её нижегородское сельцо Апраксино.

Так точно заяц торопливый,

Прижавши уши боязливо,

По кочкам, полем, сквозь леса

Скачками мчится ото пса.

Не единожды поминал Александр Сергеевич столь нелюбимых им зайцев в письмах к жене. «Опять я в Симбирске, – делится он дорожными приключениями со своей Наташей. – Третьего дня, выехав ночью, отправился я к Оренбургу. Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне её. Чёрт его побери, дорого бы дал я, чтоб его затравить. На третьей станции стали закладывать мне лошадей – гляжу, нет ямщиков, – один слеп, другой пьян и спрятался. Пошумев изо всей мочи, решился я возвратиться и ехать другой дорогой…»

Тогда, на симбирском тракте, встретив зайца, Пушкин не поворотил назад, – спешил в Оренбург. И вроде бы его поездка была благополучной, но на обратной дороге вновь явлена дурная примета, и вкупе с ней в сердцах поминает поэт и длинноухого: «Въехав в границы Болдинские, встретил я попов и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи. Смотри, женка».

Хотя вечно дрожащим от страха бедным косым поэт всё же сочувствовал:

Так зайчик в озиме трепещет,

Увидя вдруг издалека

В кусты припадшего стрелка.

Пушкин, по свидетельству племянника Льва Павлищева, верил в различные приметы и суеверия: «Почешется у него правый глаз – ожидает он в течение суток неприятностей… Если же, находясь в пути, увидит месяц от себя не с правой, а с левой стороны, – призадумается, и непременно прочтёт про себя “Отче наш”, да три раза истово перекрестится». Не любил поэт «подавать и принимать от знакомых руку (в особенности левую) через порог; не выносил —…числа тринадцати человек за столом».

И к старшей дочери поэта Марии Александровне, будто по наследству, перешли все его «поэтические предрассудки души». По свидетельству современника, она была «до крайности суеверна, пугалась совиного крика, избегала тринадцатого числа». Почти как пушкинская героиня:

Ее тревожили приметы;

Таинственно ей все предметы

Провозглашали что-нибудь,

Предчувствия теснили грудь.

Вот только неизвестно, – верила ли Мария Александровна, что не к добру, коли перебежит дорогу заяц? Да вряд ли длинноухие столь часто встречались ей на пути, как досаждали некогда её великому отцу.

«Печальная луна»

Волновали несчастливые приметы и самого поэта. Как-то в одном из писем он делится своей тревогой с милой Натали: «Сегодня видел я месяц с левой стороны, и очень о тебе стал беспокоиться».

Я ехал прочь: иные сны…

Душе влюбленной грустно было;

И месяц с левой стороны

Сопровождал меня уныло.

«…Я мнителен, как отец мой», – не раз признавался Пушкин в собственной слабости – в мнительности, доставшейся ему, как видно, в наследие. Так и его Татьяна никла душой, увидев на небесах дурной знак, «двурогий лик луны», да ещё с несчастливой стороны:

Вдруг увидя

Младой двурогий лик луны

На небе с левой стороны,

Она дрожала и бледнела.

И другая мечтательница не могла оторвать от луны глаз, грезя «над мирною Коломной» тихими ночами:

Бледная Диана

Глядела долго девушке в окно.

(Без этого ни одного романа

Не обойдётся; так заведено!)

Бывало, мать давным-давно храпела,

А дочка – на луну ещё смотрела…

Луна именована Дианой в честь древнеримской богини растительного и животного мира, охоты, женственности и плодородия. Пушкин прекрасно знал, что ещё великий римлянин Марк Туллий Цицерон, философ, учёный и трибун (да и не он один!), даровал имени Диана титул «Diana Lucifera», что означает: «Несущая свет». Так древняя богиня-охотница Диана и стала олицетворением луны, ночного светила.

У окна. Лунная ночь. Художник Ф. Толстой. 1822 г.

Таинственной луне отдана сполна стихотворная дань: «небесная лампада» не планета (хотя древнегреческие и средневековые астрономы считали луну таковой) и не звезда. Она – не только единственный спутник старушки-Земли, но и… ночная спутница Пушкина. Он с ней на равных, – порой, как с доброй знакомой, может пошутить:

Кругла, красна лицом она,

Как эта глупая луна

На этом глупом небосклоне.

Воспеть, как любимую женщину, наделив её прихотливыми чувствами:

Но в темном зеркале одна

Дрожит печальная луна…

Преклониться пред торжеством её явления, схожем с пышным выходом сиятельной императрицы в кругу её звёзд-фрейлин:

За хором звёзд луна восходит:

Она с безоблачных небес

На долы, на холмы, на лес

Сиянье томное наводит.

Без устали, подобно мечтателю Ленскому, любоваться ночной «лампадой»:

Он рощи полюбил густые,

Уединенье, тишину,

И ночь, и звёзды, и луну,

Луну, небесную лампаду…

И полный любовного томленья вопрошать луну (быть может, впервые, – стихи эти слагались ещё поэтом-лицеистом), даже пенять ей, дерзко обращаясь на «ты»:

Зачем из облака выходишь,

Уединенная луна,

И на подушки, сквозь окна,

Сиянье тусклое наводишь?

Явленьем пасмурным своим

Ты будишь грустные мечтанья,

Любви напрасные страданья

И гордым разумом моим

Чуть усыпленные желанья.

В столь юные годы уж ощутить всю силу зыбких «таинственных лучей», это ли не предтеча гениальности?!

Осенняя ночь в Петербурге. Пристань с египетскими сфинксами на Неве ночью. Художник М. Воробьев. 1835 г.

Луне суждено было стать бессловесной героиней