2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков Страница 64

серыми колоннами, – нет «Дианы» Гудона, которая была как привет и приглашение в музей. В итальянских залах так много пустых мест, что они стали почти неузнаваемы: нет «Распятия» Чима да Конельяно, «Поклонения волхвов» Боттичелли, «Мадонны Альба» Рафаэля, «Венеры с зеркалом» Тициана – всех основных вещей, которые служили как бы вехами при изучении итальянцев. От когда-то первоклассного собрания Рембрандта не осталось и половины <…>.

Музей стал похож на магазин, из которого «хозяева» рады продать что угодно”[676].

Разумеется, не лично Сталин или Молотов отбирали картины для продажи. Но “Антиквариат” был государственной конторой и распродавал с разрешения и по поручению власти. Так и хочется вспомнить слова Милюкова: “Что это, глупость или измена?”. Точнее и созвучнее эпохе будет даже так: “Глупость или вредительство?”.

Директора-распорядителя “Антиквариата” Абрама Гинзбурга, который был экономистом, а не искусствоведом, действительно арестовали за “вредительство”, но поставили ему в вину вовсе не распродажу бесценных коллекций, а связь с мифической контрреволюционной Промпартией, руководство работой меньшевистского Союзного бюро и “противодействие осуществлению взятых советской властью темпов развития”[677] в Высшем совете народного хозяйства.

Но это была и не глупость. На рубеже двадцатых-тридцатых годов неизбежность мировой революции была для большевиков совершенно очевидна и сомнений не вызывала. А раз так, то и “Венера перед зеркалом”, и “Портрет Иннокентия X” всё равно вернутся в Ленинград лет через двадцать. Ну, может быть, через тридцать. А даже если и не вернутся, то граждане Российской Советской Федеративной Социалистической Республики полетят в Вашингтон в гости к братьям-коммунистам из какой-нибудь Североамериканской Советской Социалистической республики, зайдут в картинную галерею и полюбуются достоянием всего человечества.

Мы живем,

зажатые

железной клятвой.

За нее —

на крест,

и пулею чешите:

это —

чтобы в мире

без Россий,

без Латвий,

жить единым

человечьим общежитьем.

В этих словах Маяковского – вся суть, вся программа мирового коммунистического движения. Недаром же Сталин объявит его “лучшим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи”.

И, конечно, важнейшим источником средств было собственное население. Из советских людей деньги выкачивали самыми разнообразными способами – от вполне добровольных сборов-пожертвований на воздушный флот до добровольно-принудительных государственных займов. Но то – рубли, а большевики остро нуждались в золоте и валюте.

Как ни странно, сотни тысяч людей даже в годы Гражданской войны сумели сохранить кое-что из старых золотовалютных запасов. У многих уцелели деньги еще царской чеканки, золотые кольца, колье, браслеты. Кто-то даже успел пополнить свои запасы в “угар” нэпа. И для того, чтобы вытянуть из населения остатки золота и валюты, были придуманы торгсины – магазины торговли с иностранцами, отвратительное, унижающее национальное достоинство изобретение.

Собственно, иностранцев в Советском Союзе было не так много. Основными покупателями стали именно советские люди.

Читатель знает о Торгсине из великолепной сцены в романе “Мастер и Маргарита”: “Сотни штук ситцу богатейших расцветок виднелись в полочных клетках. За ними громоздились миткали и шифоны и сукна фрачные. В перспективу уходили целые штабеля коробок с обувью, и несколько гражданок сидели на низеньких стульчиках, имея правую ногу в старой, потрепанной туфле, а левую – в новой сверкающей лодочке, которой они и топали озабоченно в коврик. Где-то в глубине за углом пели и играли патефоны”.[678]

Этот шикарный валютный универмаг располагался на Смоленской площади. Не менее роскошен был Торгсин на Петровке. Всего в СССР открылось 1477 торговых точек Торгсина.[679] Большинство из них мало чем напоминало великолепные храмы потребления. Это были скорее лабазы, торговавшие крупой и мукой. “В Торгсине сейчас муки и сахару – завались! Да не на что взять. Хорошо тем, у кого есть какая-нибудь иностранная валюта или золото. Те гребут этот дефицит пудами”[680], – писала Елизавета Бачей жене Катаева Анне Коваленко 14 июня 1932 года.

В 1933-м, году расцвета Торгсина, 80 % выручки приходилось на продажу продовольственных товаров. И не паюсной икры, не малосольной семги, – а крупы и муки: “Мука, преимущественно дешевая ржаная и пшеничная низких сортов, лидировала, составляя более 40 % в общей массе продуктов, проданных Торгсином в 1933 году. <…> Деликатесы и изыски терялись среди дерюги мешков с мукой”.[681]

Ссыльный троцкист Виктор Серж вспоминал Торгсин в Оренбурге. По его словам, весь город взирал “с жадностью” на этот магазин: “Только расплачиваться там надо было золотом, серебром или иностранной валютой. Я видел киргизов и русских мужиков, приносивших к заветному прилавку старинные персидские мониста, оклады икон чеканного серебра, и за эти произведения искусства, редкие монеты, купленные на вес, с ними расплачивались мукой, ситцем, кожей… Ссыльная буржуазия несла зубные коронки”.[682]

В 1932–1935 годах “советские люди отнесли в Торгсин почти 100 тонн чистого золота!”.[683] Для сравнения: Дальстрой (те самые колымские золотые прииски) принес чуть больше 20 тонн.[684] Обручальными кольцами и зубными коронками оплачена индустриализация.

Масло из магазина случайных вещей

Перемены к худшему появились еще в 1929-м. В борьбе с “правым уклоном” и возможной (действительно возможной!) реставрацией капитализма началось наступление на частный бизнес. Частников (нэпманов и ремесленников-кустарей) заставляли платить такие налоги, что им оставалось только свернуть дело и записываться в государственную артель или идти на службу.

В 1929-м ввели карточки на хлеб, которых царская Россия не знала даже в разгар Первой мировой войны. В 1930-м введут карточки и на мясо. Государство стремилось заменить торговлю распределением. В 1930-м Наркомат внешней и внутренней торговли разделили на Наркомат внешней торговли и Наркомат снабжения, который возглавил Анастас Микоян. Но и административный гений товарища Микояна не в силах был справиться там, где до него и без него прекрасно справлялись нэпманы.

“На полках кооперативов было пустовато, а то и совсем пусто, и часто на требование дать товар – с полки ли, или с витрины – следовал лаконичный и мрачный ответ: «Бутафория»”[685], – вспоминал ленинградец Игорь Дьяконов, выдающийся советский востоковед.

В Москве было то же самое. Валентин Катаев вспоминал, как собирался поужинать с Маяковским и “сбегал на Сретенку в «Гастроном» купить что-нибудь поесть, но полки были пустые, в витрине виднелись деревянные муляжи окороков и красных головок голландского сыра, а в отделе закусок были выставлены штабеля пачек злакового кофе и возвышались горы чего-то тошнотворно-перламутрового под угнетающей надписью «бычьи семенники»”.[686]

Конечно, Маяковскому голод не угрожал. Для высокопоставленных коммунистов и особо ценных бойцов идеологического фронта работали закрытые распределители. Домработница Маяковского,