Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер Страница 62

до 12 часов дня. Я ответил, что, по нашему мнению, срок зависит от времени, необходимого для вывоза запасов и материалов. Нужно заключение сведущего офицера с Бугского этапа. Я сегодня запросил его начальника по телеграфу. Лишь выслушав его, смогу говорить о сроках. Затем Йодко потребовал организации и вооружения польского населения в Литве для сопротивления большевикам. Я ответил, что приложу усилия, чтобы побудить наше правительство заранее, за достаточное время уведомить польское правительство о намерении эвакуироваться, и тогда можно будет подготовить оборону. Иодко вновь и вновь возвращался к организации и вооружению самого населения. И Винява вмешался, подчеркнув, сколь важен этот вопрос и как близок он сердцу Пилсудского. Речь идет о жизни и существовании тамошнего польского населения. Наконец, был затронут вопрос об охране западной границы. Здесь Йодко позволил себе выдвинуть пожелания относительно дел в Познани; я резко осадил его, заметив, что Познань пока еще принадлежит Германской империи и поэтому я отказываюсь от всякого обсуждения познанских дел с польским правительством. Он сильно покраснел, но умолк.

Заседание проходило в спальне Шептицкого, который болен; в большой комнате с желтыми шелковыми обоями и альковом в глубине. Удивительные типы среди участников. Сам Шептицкий – хитрый поляк, играющий роль горячего и недипломатичного рубаки. Йодко – старый социал-демократ с головой Сократа и резким, учительским голосом; но мягче, чем хочет казаться. Винява, адъютант Пилсудского, по его словам, совершеннейший солдат и всё же еще с симпатичным флером парижского Латинского квартала. Филипович привез из эмиграции немного ломанный английский и манеры американского профессора. Поляки пытались выступать в своих требованиях крайне решительно и горячо. Но движимы они главным образом сознанием собственной слабости. Шептицкий, извиняясь за недостатки, употребил выражение «зародышевое государственное образование». А Винява сравнил их положение с положением фабрики, которая должна выпускать продукцию, еще находясь в стадии строительства. Правительство и армия слетелись на создание национального государства со всех сторон и из всех краев; каждый приносит с собой свою традицию, воспитание, исторический опыт. Пока всё это уляжется, при благоприятных обстоятельствах, могут пройти десятилетия; пока не окрепнет – века.

Варшава. 5 декабря 1918. Четверг

Сегодня утром меня посетил господин Юлиан Баумгартен, брат той самой фройляйн Баумгартен, которую мне здесь все навязывают в друзья как большевичку. Он горячо протестовал против утверждений газет, будто его сестра – большевичка; напротив, она враждебно настроена к большевикам, например к Э. Фуксу. Liberum Veto[267] польского иудеонационалиста Гольдштанда вновь помещает статейку против меня, называя «красным графом». В целом же травля сейчас немного поутихла. Грабский сегодня прибыл сюда делегатом Парижского польского комитета; возможно, он вновь раздует ее. Из окон моего бывшего номера в «Бристоле» он вывесил французский триколор.

Варшава. 6 декабря 1918. Пятница

Сегодня на улицах околачивается некоторое количество французских военнопленных из немецких лагерей; большинство – с трехцветными лентами и бантами. Публика обращала на них мало внимания. Зато Рабиен вчера вечером в театре был свидетелем овации. Шла Прекрасная Елена[268]. Четыре французских офицера сидели в бельэтаже. Агамемнон вышел на авансцену и приветствовал на польском языке славную Францию как братскую нацию. Зазвучала Марсельеза. Французский капитан поблагодарил из ложи. После чего вновь Марсельеза и бурные аплодисменты публики. Сцена для Домье или Флобера.

Днем из Бялы прибыли представитель Бугского этапа майор Вольпман и председатель Солдатского совета ефрейтор Мюллер; они должны были проинформировать меня относительно эвакуации района Буга. Совещание с обоими в посольстве, после которого я пригласил их на обед с Корффом, Равицким и Фюрстнером в «Европейский»[269]. Приглаженный майор Генштаба и закутанный в овчинный тулуп ефрейтор Мюллер, по профессии – декоратор из Эссена, за изысканным ужином в отдельном кабинете «Европейского» показались странными даже мне. Корф заметно побледнел, когда я вошел с этой парой. Но превосходство простого солдата Мюллера над генштабистом обнаружилось так быстро, что неловкость рассеялась. Он совершенно естественно оказался в центре беседы как самый рассудительный и ясный. Майор сидел рядом, словно его придворный льстец, вежливый и подобострастный. Тогда как Мюллер с непринужденным, естественным достоинством высказывал ему свои суждения и господствовал за столом. Его превосходство было несомненно, как восход солнца. Внезапно он оказался лидером. Прежней организации, в войне и мире, он ставил в вину прежде всего «господскую позицию». С этим должно быть покончено; так думают все его товарищи. Позиция: «Не нравится – проваливай, я тут хозяин». Эта позиция, как он говорил, расширила пропасть между офицером и солдатом, пока не произошел крах. Они хотят порядка и спокойствия, а для каждого человека – свободы и справедливой доли в продуктах труда и в организации работы. На фабрике и в армии низшие должны сотрудничать со старшими, а не только подчиняться приказам. Каждый должен иметь возможность продвигаться согласно своим способностям, без кастовых преград или препон капитала. Тогда уж нужные люди пробьются сами. Если мы примем эти принципы, то построим новую, лучшую Германию; и в это он верит непоколебимо. Его отрасль, относящаяся к производству предметов роскоши, мертва. 700 000 работников художественных ремесел и прочего должны будут переучиваться и начинать заново. Тем не менее он полон уверенности, так как немецкий народ очень трудолюбив. Я сказал: идея «воспитания» уничтожена катастрофой; на ее место в новой Германии должна прийти идея дельности. Мюллер с воодушевлением согласился. О позорном поведении войск и чиновников в Варшаве 11 ноября и майор, и его спутник узнали лишь от нас. Мюллер сказал, что, если его товарищи об этом проведают, он не знает, что произойдет, до того велико будет возмущение, что тыловые так подло бросили товарищей на фронте.

В отношении эвакуации Бугского этапа и майор, и Мюллер полагали: если войска на Украине почувствуют, что поляки угрожают железной дороге, они прорвутся; никто не сможет их удержать. Они хотят «домой»; всё остальное им безразлично. Если эта цель окажется под угрозой, они сплотятся и прорвутся, как львы. Среди войск в районе Бугского этапа едва ли 10 % – «независимые»; сторонников «Спартака» – не более 1 %: Спартакистов их товарищи всерьез не принимают; над ними смеются.

Варшава. 7 декабря 1918. Суббота

Лейтенант, прибывший сегодня утром из Берлина с поручением военного министерства, привез известие, что выборы в Национальное собрание назначены на 16 февраля и что, вероятно, будет участвовать и Немецкая Австрия. До того мы отрезаны от мира, что не знали об этом. Кроме того, он рассказал, что возвращающиеся с Западного фронта войска вовсе не настроены по-большевистски, а вступают [в города] со своими офицерами во главе. Благодаря этому «независимые» и спартакисты сильно оттеснены и уже напуганы.

Утром у меня состоялось совещание с Вольпманом и Мюллером о сроках эвакуации района Буга. Они предложили очистить две зоны: