Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми Страница 61

более массовыми, поскольку в течение целых двух дней немцы занимали весь район Елисейских полей. Некоторые местные жители вышли поглазеть на них или поиздеваться над ними. И все же, как писал Золя, в основном «угрюмый Париж не шевелился, улицы были пустынны, дома заперты, весь город словно вымер, окутанный черным крепом скорби»[321]. Некоторым немецким солдатам разрешили пройтись по галереям Лувра, что стало большим унижением для сотрудников музея, которые работали под руководством Курбе на протяжении всей осады.

Зная о волнениях в Париже, Национальное собрание в далеком Бордо поспешило ратифицировать предварительный мирный договор. Голоса разделились: пятьсот сорок шесть «за» и сто семь «против». Ратифицированные документы срочно направили Фавру в столицу, который, в свою очередь, передал их Бисмарку. Он бы хотел, чтобы победный парад продолжался дольше, но по условиям договора войска должны были сразу вывести из Парижа. Добившись гораздо большего, чем ожидал («невероятный результат», – так охарактеризовал это соглашение император Вильгельм), он приказал своим войскам отойти в Булонский лес. Здесь император снова устроил смотр в Лоншане, где Мане и Дега когда-то братались с толпой любителей скачек. Вильгельм понимал всю шаткость ситуации в целом, но продолжал жаловаться, что его войска «все равно что изгнаны из Парижа».

В этот непростой период после осады художники из окружения Мане – будущие импрессионисты – были разбросаны по всему миру. Моне остался в Лондоне. Ренуар, оправлявшийся от болезни, оказался близ испанской границы, где катался на лошадях и учил одну молодую девушку рисовать. Сислей поселился в Лувесьене, недалеко от дома Писсарро, который недавно был оккупирован пруссаками. Дега отправился погостить к своим друзьям, семье Вальпинсон, в поместье Мениль-Юбер в Нормандии.

После встречи с Золя в Бордо Эдуард отправился вместе с Сюзанной и Леоном в Аркашон, приморский городок к западу от Бордо. Там они пробыли месяц. Эдуард возобновил занятия живописью, хотя и не в полную силу. Он несколько недель провел в дороге и все еще восстанавливал здоровье и пытался войти в колею. На картине, которой он уделил больше всего времени, были изображены Сюзанна и Леон[322]. Они сидят за круглым столом в довольно пустом интерьере дома на берегу моря, снятом семьей Мане в Аркашоне. Возможно, эта картина написана как поздравительная – как признание в любви к жене и сыну, с которыми Мане был так жестоко разлучен в течение стольких мрачных месяцев. Однако, как часто случается у Мане, для этого она написана в слишком приглушенных тонах и несет в себе более сложные смыслы. Сюзанна изображена со спины, но немного под углом, не в профиль (что позволило Эдуарду не прописывать ее лицо). Кажется, она смотрит в окно на Атлантический океан. Леон, ему только что исполнилось девятнадцать, уселся на стул, развернутый боком. Подняв глаза от книги, лежащей у него на коленях, он курит сигарету. Неожиданно он выглядит очень взрослым – это больше не невинный юноша-блондин, охотно позировавший для ранних картин Мане. Во время войны он едва избежал призыва в армию.

Окно с видом на бирюзовое море как будто являет собой благополучие – своего рода эмоциональный выдох после страха и чувства клаустрофобии, сопутствовавших осаде. И все же есть в этой картине и некая осторожная сдержанность. Глядя на нее, можно почувствовать, как маленькая семья все еще привыкает к обществу друг друга, пытаясь – возможно, на разных уровнях – объединить свои переживания последних пяти месяцев. Как будто художник, его жена и сын пытаются собрать воедино разлетевшиеся кусочки мозаики. При жизни Мане никогда не выставлял «Интерьер в Аркашоне». Скорее всего, заложенные в ней переживания казались ему слишком личными.

Моризо, как и после Седана, задержались в Париже. Однако с каждым днем их решение остаться – или нерешительность – казалось все более безрассудным. Общественный порядок постепенно рушился. Немецкий победный парад превратил разочарование в праведный гнев. Демонстрации на площади Бастилии проходили почти каждый день.

Тогда, в сентябре прошлого года, большинство парижан радовалось свержению Наполеона III и провозглашению республики. Теперь же пришедшие к власти умеренные республиканцы, похоже, были полностью дискредитированы. Избиратели по всей стране проголосовали за реакционное правительство. В основном это были католики и в значительной степени роялисты, которые хотели мира и восстановления порядка – что, в свою очередь, означало подавление волнений агитаторов-безбожников в Париже. Тьер был известным орлеанистом, но, кроме того, – проницательным политиком. Еще в 1850 году он сказал: «Республика разделяет нас менее всякой другой формы правления»[323]. Видя неспокойную обстановку в Париже, он посоветовал представителям Орлеанского дома и Бурбонам держаться подальше от города. Однако для многих парижан, в чьих душах засела подозрительность, этой меры оказалось мало. Они опасались, что со временем – и, вероятно, под коварным руководством Тьера – Франция вернется к монархии. И все же они все чаще чувствовали, что их опасения отличаются от страхов остальной части страны. Они проливали кровь и страдали, а затем проиграли выборы, которые, по их мнению, сфальсифицировали. Теперь все, за что они стояли и за что боролись, могло быть обращено вспять.

Наряду с Национальной гвардией десятки тысяч французских солдат все еще находились в Париже, ожидая приказов. Их присутствие истощало все еще хрупкие ресурсы города. Один наблюдатель видел, как «повсюду бродили солдаты… в грязной форме, растрепанные, без оружия, некоторые из них останавливали прохожих, прося денег». Никто не мог гарантировать, что они будут лояльны новому национальному правительству. Чтобы они восстали, достаточно было одной-единственной провокации.

Едва узнав о захвате пушек Национальной гвардией – немцы тогда все еще отступали из Парижа, – Корнели Моризо написала Ив удивительное письмо. Она высказывалась довольно резко: «Париж далек от спокойствия»[324]. Она была убеждена, что Национальная гвардия намерена использовать пушки, если сочтет это необходимым. Она похвалила Тьера, который все это время оставался «представителем всех людей, обладающих здравым смыслом». При отсутствии у Франции шансов на победу разумнее было бы начать переговоры – как Тьер пытался сделать с самого начала – и «дать себя проглотить целиком», вместо того чтобы допустить раскол страны, цепляясь за абсурдные иллюзии. Леворадикальные силы, по ее мнению, «действовали бы ничуть не лучше и не иначе, чем другие, сражаясь с такими же невероятными трудностями, как мы. Но теперь им будет легко изображать из себя героев, манипулировать страстями, которые они вызвали, и подстрекать население к смелым поступкам с помощью лестных слов для удовлетворения своих личных амбиций». Она боялась, что они «воспользуются положением вещей, чтобы ввергнуть нас в хаос».

Парижане, выступавшие за продолжение сопротивления немецкой армии, писала она, игнорировали тот факт, что люди в провинциях устали вести войну, которая была уже проиграна. Пережив столько неудачных прорывов