Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 61

Некоторые «идейные» критики уже тогда упрекали Чехова за «безыдейность» творчества. Чехов в одном из писем этого лета оборонялся так: не дело художника решать, его дела изображать. Пусть решает читающий. Приятелю Щеглову не нравилось, что один рассказ Чехова кончался фразой: «Ничего не разберешь на этом свете». По мнению Щеглова, писатель должен быть и психологом и во всем разобраться. Тут Чехов с ним не соглашался, принуждения он не любил.

Время было такое, что с «како веруешь» приставали упорно и по большей части касалось это политики, «либерализма», «консерватизма» – скучнейших для поэта дел. Чехов защищал право на вольность – как мне нравится, так и пишу. Могу писать только о том, что меня возбуждает и увлекает, и буду об этом писать. Тут он вполне прав.

Лука. Имение Линтваревых в Харьковской губернии, где Чехов жил летом в 1888–1889 гг.

Но не начинало ли его самого беспокоить, что ведь он не только писатель, но и человек и во что, собственно, верит, чего хочет? Беспокойство это еще подспудно, еще очень много в авторе сил стихийных, непосредственного жизнелюбия – мир так широк, так хочется все увидеть, в себя вобрать, преклониться перед красотой Божьего творенья… Однако самые серьезные вопросы о жизни и смерти никогда не сходили с горизонта Чехова. Но велика была еще сила молодости и непосредственности, просто говоря – жажда жизни и зрелищ ее. Не вечно же ловить пескарей в реке Псёл: на свете есть и Кавказ, Крым, Азия.

В июле Чехов отправился на дачу Суворина в Феодосию. Его путь: Харьков – Симферополь – Севастополь – Ялта – Феодосия. Десять дней – на даче Суворина, разговоры, море, пляж. Загорал, купался в море «нежной синевы»… – и целыми днями философствовал с Сувориным. Это наша Россия того времени. Говорят, что русский писатель конца века мог с утра до позднего вечера разглагольствовать о Боге, мире, человеке, добре, зле… На роскошной даче Суворина шла увлекательная жизнь. Много общались, ели, пили, ездили в гости, принимали. Чехов в это время увлекался Сувориным и отзывался о нем: «Это большой человек». Нравилась ему и его вторая жена Анна Ивановна, женщина, видимо, своеобразная. То болтала вздор, то вдруг начинала говорить умно и самостоятельно. «По вечерам сидит на песке и плачет, по утрам хохочет и поет цыганские романсы». Среди разных людей, кого пришлось ему там видеть, отметил он Айвазовского. Это «смесь добродушного армяшки с заевшимся архиереем».

Через 10 дней Чехов поехал с сыном Суворина путешествовать на Кавказ: Новый Афон – Сухуми – Поти – Батум – Тифлис – Баку. Черноморское побережье, мир полутропический раскрылся перед ним. Сколько невиданного, роскошного в природе, сколько встреч, впечатлений! На Новом Афоне познакомился с архиереем Геннадием, епископом Сухумским. Этот уже не заевшийся: верхом на лошади скромно объезжает епархию. Через несколько лет в «Дуэли» мелькнет его привлекательный облик.

Вместе с Сувориным-сыном добрался он до Тифлиса, побывал в Баку. Далее был план плыть по Каспию в Узнада, на Закаспийскую дорогу, в Бухару, Персию. Но у Суворина тяжко заболел брат, Суворины-старшие были в отчаянии, телеграммы летели ежедневно. Наконец брат скончался. Пришлось спешно возвращаться.

Чехов вернулся на Псёл к Линтваревым. Странствия показались ему удивительными. Он решил следующим летом съездить в Турцию, Грецию, в Константинополь и на Старый Афон. Тяга к путешествиям была у него огромная…

32. Пьеса «Татьяна Репина»

Наступила осень 1888 года, а с ней зловещее знамение – кровохарканье. И по-видимому, на этот раз сильное, нешуточное. Из письма А. С. Суворину, Москва, 14 октября 1888 года: «Я в плохом настроении: у меня кровохарканье. Вероятно, пустяки, но все-таки неприятно… Третьего дня или днем раньше – не помню, я заметил у себя кровь, была она и вчера, сегодня ее уже нет. Каждую зиму, осень и весну и в каждый сырой летний день я кашляю. Но все это пугает меня только тогда, когда я вижу кровь: в крови, текущей изо рта, есть что-то зловещее, как в зареве. Когда же нет крови, я не волнуюсь и не угрожаю русской литературе „еще одной потерей“. Дело в том, что чахотка или иное серьезное легочное страдание узнаются только по совокупности признаков, а у меня-то именно и нет этой совокупности. Само по себе кровотечение из легких несерьезно; кровь льется иногда из легких целый день, она хлещет, все домочадцы и больной в ужасе, а кончается тем, что больной не кончается – и это чаще всего. Так и знайте на всякий случай: если у кого-нибудь, заведомо не чахоточного, вдруг пойдет ртом кровь, то ужасаться не нужно. Женщина может потерять безнаказанно половину своей крови, а мужчина немножко менее половины…»

Но думать об этом не хотелось, в это время друзья-литераторы были заняты другим волнующим проектом. Суворин написал четырехактную пьесу «Татьяна Репина», премьера которой состоялась в Петербурге 11 декабря 1888 года. Суворинская «Татьяна» имела оглушительный успех у публики, и о ней все только и говорили. Сюжет этой пьесы был взят из жизни, основой ее послужила трагическая судьба знаменитой оперной певицы и драматической актрисы Евлалии Кадминой (1853–1881).

Она родилась в Калуге в семье калужского купца Павла Максимовича Кадмина и цыганки Анны Николаевны. Отец выделял её на фоне других детей и в 12 лет устроил в престижное учебное заведение – московский Елизаветинский институт. Юные воспитанницы часто давали концерты для гостей. Обладая замечательным голосом, Евлалия часто принимала в них участие. В 1870 году такой самодеятельный концерт посетил Николай Григорьевич Рубинштейн и был поражен пением Евлалии.

Николай Григорьевич помог девушке не только стать студенткой Московской консерватории по классу пения, но ещё и получать стипендию. В числе учителей Кадминой был Петр Ильич Чайковский. Он тоже был очарован «бархатным богатым меццо-сопрано» Кадминой, написал специально для неё музыку к весенней сказке А. Н. Островского «Снегурочка» и посвятил ей свой романс «Страшная минута».

После окончания консерватории с серебряной медалью в 1873 году Кадмина получила приглашение петь на сцене Большого театра. Звезда ее поднималась все выше, и в 1875 году Кадмина решила не продлевать контракт с Большим театром, а приняла приглашение работать в Санкт-Петербурге, в Мариинском театре. Её исполнением роли боярыни Морозовой в «Опричнике» и Ратмира в опере «Руслан и Людмила» все восхищались, хотя, как всегда, доносились и критические голоса завистников.

В 1876 года Кадмина неожиданно для всех уходит из Императорского театра и