Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин Страница 61

пели гимны, и кубок с вином переходил по кругу. В те дни дух нашего народа был крепок и свободен, потому что никто не заставлял нас падать ниц перед кучкой арабской грязи. Но теперь от той жизни не осталось ничего, кроме развалин святилища на окраине города, на склоне горы, где ветер и дождь точат многострадальные камни нашей истории. Какое было бы счастье, если б можно было восстановить этот храм и снова разжечь в нем огонь в память о былом! Разве не веет здесь до сих пор тот древний дух свободы, из которого рождаются все лучшие произведения искусства? Не этого ли я искал? В суете и погоне за документами – разрешениями на то и на се, в бесконечной дорожной тряске я чуть не забыл, зачем отправился в путь, но теперь я знаю: все, о чем я мечтал, дано мне раз и навсегда.

На этом мои каникулы заканчиваются, пора домой. На прощание мой друг подарил мне пластинку с гавайской гитарой – память об Исфахане. В гараже, где нас ждала машина, на стене висел календарь от табачной фирмы «Султан». В верхней части календаря был изображен Персеполь, а в нижней – Чехель-Сотун и Али-Капу. Меня встретил тот же самый шофер, что привез нас сюда. Он сказал: «Почему же ты так рано возвращаешься? Поезжай лучше в Шираз, он такой красивый, там большие улицы и климат совсем не такой, как в Исфахане. Тут тяжело из-за жары, а там можешь кушать по четыре раза в день!» Я обещал, что непременно съезжу туда в будущем году, и пошел прогуляться в последний раз по улице Чахарбаг. Достаточно ли провести четыре дня в Исфахане, чтобы что-то понять и составить мнение? Имею ли я право о нем писать? При Сефевидах его называли «полмира», потому что сюда стекались посетители отовсюду. Город свободы и славы, виноделия и искусства, живописи и керамики, земледелия и зодчества, куполов, минаретов и голубых изразцов, не уступающих тем, что остались в Тисфуне, бывшей столице Сасанидов. Величественный Исфахан переполняет твое сердце и разбивает его своей красотой. Когда я закрываю глаза, перед мысленным взором тотчас возникают и разноцветная мозаика мечетей, и тени минаретов в серебристом лунном свете, очертания арок, куполов и шабестанов, бескрайние поля и пастбища, маковая белизна, волны Зайендеруда, накатывающие на песчаную отмель, бесконечная череда образов, точно кадры на киноэкране. Пластинка крутится, звуки гавайской гитары дрожат в воздухе. Я вижу Атешга и вспоминаю песню про сказочную гору, которую пели мне давным-давно. Сказочная гора выросла на Земле лишь затем, чтобы на ней был построен храм. Вдали от города, от суеты и столпотворения, белый Хашт-дари сверкал на солнце, будто каменное яйцо. А по ночам, в тихом совершенстве природы, огонь поднимался высоко в небеса, чтобы согреть холодные сердца и вознести мысль над тленом, вновь и вновь совершая таинство очищения. Пластинка крутится, и мелодия теперь неразрывно связана с Атешга: гавайская гитара оплакивает участь священного огня.

Нам пора. Какое тяжелое слово «уходить». Кто-то из мудрецов сказал, что любое расставание сродни смерти. В том числе и расставание с городом. Даже после столь краткого знакомства ты оставляешь в нем частицу себя и берешь с собой частицу его. Конечно, любое путешествие – приобретение, обогащение новыми впечатлениями, воспоминаниями, людьми. Так почему же я не чувствую, что уезжаю богаче, чем был, а, наоборот, чувствую, что потерял что-то важное, сам не знаю что? Что-то навсегда осталось там, в Атешга.

Исфахан, 18 мая 1932