Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин Страница 60

такой мере сросся всеми фибрами с Сибирью; он по справедливости мог сказать о себе: «Сибирь – это я!» Всякую обиду, нанесенную Сибири, он чувствовал в своем сердце как тяжкий удар. Последний год нашей жизни в Петербурге, время, потом проведенное в Омске и Томске и, наконец, в тюрьме, совершенно сблизили меня с этим человеком, сделали его моим ближайшим, другом и единомышленником и не оставили во мне ни капли сомнения, что он не изменит нашему делу: если я погибну в тюрьме, он на своих плечах вынесет задачу.

Гуманный человек, возмущенный несправедливостью отношения к какому-нибудь племени или сословию и принимающий на себя его защиту, если он не принадлежит к этому племени или сословию, находится в ином положении, чем тот, который принадлежит к нему. Разница в чувствах обоих, если они усомнятся в своих аргументациях: первый потеряет репутацию хорошего логика или диалектика, но он останется уверенным, что в глазах своих противников он все-таки симпатичный человек; человек же, принадлежащий к обиженному племени или сословию, этой уверенности не имеет, он торжествует только тогда, когда не сомневается в своих доводах. Когда обзывают какое-нибудь племя или сословие обидным прозвищем, большею частью бессодержательным, – казака называют кошмой, священника – долгогривым, киргиза – лопаткой, сибиряка – челдоном, то под этими кличками скрывается отвращение к таким чертам племени или сословия, которые им прирождены и от которых они отделаться не в силах. Тогда обиженный парирует рефлективно, бессознательно.

Ядринцев чувствовал раны на теле Сибири, как будто они были на его собственном теле. Свое кровное родство с телом Сибири он глубоко чувствовал в своей душе. Когда Картамышев, редактор-издатель «Сибирского Вестника»[179], выходившего при сотрудничестве червонных валетов[180], упрекнул Ядринцева в недостатке любви к Сибири, Ядринцев имел полное право крикнуть ему в своем «Восточном Обозрении»: «Не вам отделить меня от Сибири, не вам занять место между мной и моей родиной, не вам учить меня, как любить ее и страдать за нее»<…>

Зачатки такого высокого мнения о себе, которое он вполне заслужил впоследствии своей литературной деятельностью, он почувствовал в себе уже тогда, когда собирал в омской тюрьме материалы для своей книги; он тогда уже понимал, что ссылка антисоциальных элементов Европейской России в Сибирь такой же краеугольный вопрос для Сибири, как крепостное право для западного Зауралья. Он предвидел, что тот, кто первый бросит укор метрополии, займет место первоприсутствующего в сибирской политической прессе. В то время я смотрел на своего друга восторженно, в моих глазах он быстро вырастал.

Шашков в нашей компании был всех образованней, он хорошо знал немецкий и французский языки, в семинарии он получил знание латинского, а также и греческого. <…> Шашков, попав в тюрьму, быстро сориентировался, сообразил, что в новых условиях возможно сделать и как использовать тюремное время. Чтобы оно не пропало даром. Он порешил выучиться в тюрьме английскому языку. Все его время в тюрьме проходило в занятиях. Если он не читал и не писал, то долбил вокабулы. Стена около его кровати вся была исписана списками английских слов. В результате он вышел из тюрьмы со знанием пяти языков вместо четырех. Выписками из архивов, моими и собственными, он воспользовался, чтобы написать большую статью для Петербургского журнала; получив гонорар; он очень разумно им распорядился; он выписал <…> энциклопедию Роттека[181] на немецком языке, воспитательное значение которой высоко ценилось; этой книге приписывали быстрое распространение политических, экономических и социальных знаний в немецком народе. В [энциклопедии] Роттека он нашел статью о женском вопросе и другую, в связи с нею, о детоубийстве. По библиографическим указаниям словаря он пополнил свою библиотеку нужными книгами и начал мастерить статью за статьей о положении и правах женщины и о детоубийстве. Под первой из статей этой категории в подстрочном примечании он заявил, что от этого момента оставляет занятия сибирской историей, сибирскими вопросами и переходит к общей публицистике.

Потеря сотоварища сильно меня огорчила, но я должен был молчать, потому что считал себя не вправе протестовать; я видел, что для того, чтобы наполнять портфель этого неустанного работника, нужны не скудные, разоренные пожарами сибирские архивы. Написавши в тюрьме две, три статьи сибирского содержания, Шашков очутился у пустого корыта. Было жаль, что мы были принуждены примириться с уходом такой значительной силы; он превышал всех нас своими знаниями, своей начитанностью и своими недюжинными способностями. Он был превосходный диалектик и умел своими доводами прижать своего противника к стене. Впоследствии он сделался деятельным сотрудником одного толстого либерального журнала, который не успевал печатать его статей. Он написал толстый том о положении русской женщины и еще толще другой – о положении женщины вообще, словом, занял место наряду с другими либеральными публицистами, как Шелгунов[182], Ткачев[183], Зайцев и др.

По сравнению с Ядринцевым, необыкновенно более богатый знаниями, Шашков оказался менее самостоятельным. В нем было мало субъективности, мало чувства; это был голый ум, кабинетный публицист; он как будто сидел на западной границе государства, набирал европейских товаров и забрасывал ими русскую территорию; это была машина, поставлявшая либеральные статьи для русской журналистики. Из-за вороха статей не видать было их творца. Никакой интимной связи между этим писателем и читателем не создавалось. Писатель не зажигал читателя. Михайловский[184] в одной из своих статей отметил эту природу писания Шашкова: он указал на контраст между его толстой книгой о женщине и небольшой статейкой о «женских правах» литератора Михайлова, сенсация, произведенная тем и другим изданием, была обратно пропорциональна количеству страниц. Ядринцев со своим незначительным научным багажом вышел рельефнее Шашкова.

Настойчивость Шашкова, его работоспособность и успехи меня подавляли. Чем более он делал успехов, тем менее я становился трудолюбив; под конец я стал совершенно распущенным человеком, по целым, часам бродил по платформе гауптвахты, ничего не делал. Только с переходом в тюремный замок я освободился от гнетущего действия на меня вечно занятого Шашкова.

Ядринцев был субъективнее. Он ограничился небольшой сибирской аудиторией, что поставило его к ней в интимные отношения. Когда он писал, то чувствовал себя беседующим с кафедры со своими читателями. Желания и вкусы читателей сознавались им более определенно, чем Шашковым; с аудиторией его связывал не круг известных идей, а чувство – любовь к своей родине. Он был не только литератор, но в то же время и общественный деятель. Он устраивал сибирские комитеты в столицах для вспомоществования учащейся сибирской молодежи; устраивал юбилей в память 300-летия Сибири и ежегодные сибирские праздники 26 октября; агитировал в