Антон Чехов - Полина Ребенина Страница 58

В эти годы в печати шла настоящая информационная война, направленная против власти. Печать, используя примеры подавления революционных выступлений в крае, создавала негативное по отношению к власти общественное мнение, замалчивая факты революционного движения и преувеличивая жестокость власти в процессе его подавления. Она революционизировала население, способствовала размаху террора и мало помогала становлению правового государства. Талантливая публицистика В. Г. Короленко, направленная на борьбу с «беззаконием», поддерживала все эти устремления либерально-демократической печати. Консервативная публицистика, включившаяся в информационную войну на стороне власти и пытавшаяся более объективно освещать события, проигрывала левой печати в борьбе за общественное мнение.

Вот тут и случился в судьбе Короленко неприятный эпизод, когда его предвзятость в буквальном смысле приговорила к смерти человека. Дело было в 1906 году, когда Владимир Галактионович опубликовал в прессе громкую статью, направленную против действительного статского советника Ф. В. Филонова, отправленного правительством усмирять малороссийских крестьян в Сорочинцах. Короленко в своих статьях изобразил Филонова настоящим держимордой, злодеем, что не соответствовало действительности. И вскоре нашелся некий студент, который, начитавшись публицистики «Галактионыча», застрелил советника. У Филонова осталась беременная супруга. Короленко прекрасно понимал, что публикование обличительной статьи в то страшное время, когда и без всякого повода городничих и губернаторов отстреливали или взрывали революционеры, означало вынесение смертного приговора. После этого в Думе Короленко назвали «писателем-убийцей».

Короленко был тесно связан с другими революционно настроенными публицистами – Михайловским, Успенским, Плещеевым – и стремился познакомить их с Чеховым. В конце 1880-х годов эта встреча состоялась в Санкт-Петербурге, в меблированном доме Пале-Рояль.

Вот как об этом вспоминал Короленко: «Мы вместе с ним (с Чеховым) отправились в назначенный час в „Пале-Рояль“, где тогда жил Михайловский и где мы уже застали Глеба Ивановича Успенского и Александру Аркадьевну Давыдову (впоследствии издательницу журнала „Мир божий“). Но из этого как-то ничего не вышло. Глеб Иванович сдержанно молчал (тогда у него начинали уже появляться признаки сильной душевной усталости и, пожалуй, предвестники болезни). Михайловский один поддерживал разговор, и даже Александра Аркадьевна – человек вообще необыкновенно деликатный и тактичный – задела тогда Чехова каким-то резким замечанием относительно одного из тогдашних его литературных друзей. Когда Чехов ушел, я почувствовал, что попытка не удалась. Глеб Иванович, с которым мы вместе вышли от Михайловского, заметил, с своей обычной чуткостью, что я огорчен… Теперь я понимаю, что веселость тогдашнего Чехова, автора „Пестрых рассказов“, была чужда и неприятна Успенскому… И я помню, с каким скорбным недоумением и как пытливо глубокие глаза Успенского останавливались на открытом, жизнерадостном лице этого талантливого выходца из какого-то другого мира, где еще могут смеяться так беззаботно. Чехов тоже инстинктивно сторонился от назревшего уже в Успенском настроения, которое сторожило его самого, – и они разошлись несколько холодно, пожалуй, с безотчетным нерасположением друг к другу».

Дело в том, что писатель Г. Успенский был мрачного склада, его даже называли чутким печальником народного горя. В 1880-х годах он стал быстро угасать. Жена его постоянно болела, семья бедствовала. Сам он стал сильно пить, заработал «нервную горячку» и последние 10 лет своей жизни провел в больнице для душевнобольных в Новгороде.

Таким образом, это первое знакомство А. П. Чехова с революционерами-демократами закончилось ничем. Привлечь его на свою сторону не удалось. Однако Чехова это ничуть не расстроило. Вот как он об этом вспоминал: «Каждый день знакомлюсь. Вчера, напр., с 10 ч. утра до трех я сидел у Михайловского… в компании Глеба Успенского и Короленко: ели, пили и дружески болтали. Ежедневно видаюсь с Сувориным, Бурениным и пр. Все наперерыв приглашают меня и курят мне фимиам. От пьесы моей все положительно в восторге».

Но это первое знакомство с левой прессой и ее представителями не стало последним. В каждый свой приезд в Петербург Чехов теперь посещал кружок молодых начинающих писателей у А. Н. Плещеева. Ладыженский, тоже, как правило, посещавший эти вечера, вспоминал: «Вот здесь-то в один из зимних вечеров привелось мне встретиться и познакомиться с А. П. Чеховым. Молодой и красивый, с прекрасными задумчивыми глазами, он на меня с первого же раза произвел неотразимое, чарующее впечатление. Он жил тогда в Москве и приезжал ненадолго в Петербург по зимам, где на сцене шли его водевили, а в „Новом времени“ печатались его рассказы. Это был период его художественной деятельности, когда знакомое в литературной среде имя Антоши Чехонте уступало уже в широкой публике первым лучам славы имени Антона Чехова: помню, изданные Сувориным „Хмурые люди“ и „Пестрые рассказы“ как раз в это время производили сенсацию. По обыкновению, мы и в этот раз засиделись до поздней ночи и говорили о литературе и общественной жизни. Чехов показался мне малоразговорчивым, каким он и был на самом деле. Говорил он охотно, но больше отвечал, не произнося, так сказать, монологов… Вышли мы вместе на улицу уже после ужина. Над Петербургом стояла тихая и мягкая зимняя ночь. Нам было по дороге, и мы шли, продолжая разговор этого вечера на общественные и литературные темы. Чехов говорил о необходимости настроения в стихотворениях. Говорил он, волнуясь и повторял, что желал бы быть понятен. Смысл его речи был тот, что вся жизнь целиком может давать содержание для художественной работы, которая характеризуется правдивостью настроения изображаемого.

– Я же ничего сегодня и не отрицал в нашем литературном споре, – сказал он и, остановившись, прибавил: – Только не надо нарочно сочинять стихи про дурного городового! Больше ничего».

Эта последняя фраза Чехова о многом говорит. Воспоминания А. С. Лазарева-Грузинского: «Среди писательских заветов Чехова восьмидесятых годов неизменным было предостережение против тенденциозности писаний. В те годы Чехов был страшным врагом тенденциозности и возвращался к этому вопросу с каким-то постоянным и странным упорством и в зимние вечера в кабинете корнеевского дома, и в летние дни во время прогулок в бабкинском лесу; каждый раз наш разговор на эту тему заканчивался фразой Чехова: „И что бы там ни болтали, а ведь вечно лишь то, что художественно!“ В одном из писем, кажется к Щеглову, Чехов обмолвился странным признаньем, что не сумеет объяснить, почему ему нравится Шекспир и совсем не нравится Златовратский».

Критики называли либерального писателя Златовратского «владимирским Щедриным». По их мнению, он достиг совершенства, обличая уклад русской деревни и жизнь ее жителей – крестьян. По-видимому, Чехов хотел сказать, что те вечные проблемы, которые поднимал в своих произведениях Шекспир, не могут сравниться с временными и нередко надуманными коллизиями в произведениях Златовратского.

Короленко разделял творчество Антона Павловича на три периода. Он всерьез полагал, что Чехов был поначалу двух видов – это шутейный Чехонте времен Лейкина