«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина Страница 56

Останавливался тогда поэт в дворянской усадьбе дальних родичей Приклонских, – по рассказам старожилов, друзья Пушкина в один из его приездов в Сергач и показали гостю, в числе местных диковинок, учёного медведя. Возможно, те впечатления отразились на страницах «Дубровского», а совпадений в романе немало, – удивительно перекликаются названия деревеньки Кистенёвки, владения Дубровских, и сельца Пушкиных Кистенёва. Да и медведь, сражённый «французом» Дефоржем, вероятно, имел своим «прототипом» самого настоящего сергацкого мишку!

Герб белорусского города Сморгонь.

Ну а «медвежий промысел» существовал в здешнем краю вплоть до начала двадцатого века…

Замечу, Даль приводит и другое редкостное название косолапого – «сморгонский студент». Не обойтись здесь, пожалуй, без исторического экскурса. Бытовала в белорусском городе Сморгонь школа дрессировки медведей, в шутку прозванная «Сморгонской медвежьей академией». Основали её в XVII веке Радзивиллы, представители богатейшего и влиятельного семейства в Великом княжестве Литовском. А достигла необычная школа своего расцвета при Кароле Станиславе Радзивилле по прозвищу Пане Коханку, владельце Сморгони во второй половине века восемнадцатого. «Ректором» той «медвежьей академии» определил ясновельможный пан «цыганского барона» Яна Мартинкевича, а тот в свою очередь набрал штат «учителей» из своих же соплеменников.

Крик, шум, цыганские припевы,

Медведя рев, его цепей

Нетерпеливое бряцанье…

Известны записки французского монаха-иезуита Филиппа Авриля, побывавшего в тех краях на исходе XVII столетия: «Мне показали также академию, где дрессируют медведей, предназначенных для вождения из города в город по всей Европе. Поселение, в котором они учатся этим известным упражнениям, чтобы потом показывать их с такой ловкостью и даже смышлёностью, называется Сморгонью…»

Чуть позже другой свидетель, бывший в Сморгони в 1708 году со свитой шведского короля Карла XII, оставил свою запись: «Что касается этого города, то он довольно известен тем, что все медведи, которые танцуют и скитаются по свету, имеют тут свою высшую школу и настоящий приют…»

Памятник «Медвежьей академии» в белорусской Сморгони. Фотография Л. А. Черкашиной. 2014 г. Публикуется впервые.

Вторит ему и другой соотечественник, некий солдат-швед: «Здесь в Сморгони дрессировали медведей для публичного показа. Говорят, что все скоморохи-поводыри медведей, с которыми они путешествуют по миру, имеют в Сморгони свою Высшую Школу (Högskola), поэтому это местечко для них “земля обетованная”».

Для дрессировки отбирали лишь молодых самцов (а доставляли медвежат из окрестных пущ мужики-медвежатники, ходившие к берлогам с рогатиной), сам «курс обучения» в «академии» длился порядка шести лет, и был весьма жесток. Медвежат загоняли в клетку, а её металлическое дно нагревали на огне. Обутые в лапти медвежата от жара поднимались на задние лапы и начинали переминаться, будто танцевать. В это время «учитель» ударял в бубен. Изуверские те «уроки» давались ежедневно в течение месяца или двух. Затем маленьких бедолаг выпускали из клетки, но как только бил бубен, при первых его ударах медвежата вскакивали на задние лапы и начинали «танцевать». Учили мишек также кланяться публике и бороться для её потехи. Да и прочим затейливым трюкам, как то: представить пьяницу, урядника или кокетку, обучались косматые «студенты». Ещё в двадцатом веке, вплоть до тридцатых годов, в Беларуси цыгана, бродившего по селам с дрессированным медведем, звали «сморгонским учителем с учеником». По-белорусски это звучало так: «смаргонскі вучыце́ль з вучнем». Так что тот очень давний цыганский медвежий промысел ведом был поэту!

Вновь откроем пушкинских «Цыган»:

Примись за промысел любой:

Железо куй иль песни пой

И села обходи с медведем.

Так напутствует гостя Алеко старый цыган, отец красавицы Земфиры. Герой поэмы, подверженный совсем иным желаниям и страстям, внял всё же цыганскому совету:

Старик лениво в бубны бьет,

Алеко с пеньем зверя водит…

Ну а Земфира сбирает плату с любопытствующих. Необычайно ярко дана картинка представления косолапого «ученика» пред боязливыми сельчанами!

Медведь, беглец родной берлоги,

Косматый гость его шатра,

В селеньях, вдоль степной дороги,

Близ молдаванского двора

Перед толпою осторожной

И тяжко пляшет, и ревет,

И цепь докучную грызет.

Если «цыганский мишка» и назван Пушкиным беглецом «родной берлоги», то уж точно пристал «косматый гость» к табору не по собственной воле, – по злой людской прихоти обречён косолапый на мучения.

И в повести «Барышня-крестьянка» промелькнёт словцо о цепном косолапом. Так, ненароком встретились в лесных угодьях соседи, давно и непримиримо враждовавшие меж собой: Григорий Иванович Муромский и Иван Петрович Берестов: «Если б Григорий Иванович мог предвидеть эту встречу, то конечно б он поворотил в сторону; но он наехал на Берестова вовсе неожиданно и вдруг очутился от него в расстоянии пистолетного выстрела. Делать было нечего. Муромский, как образованный европеец, подъехал к своему противнику и учтиво его приветствовал. Берестов отвечал с таким же усердием, с каковым цепной медведь кланяется господам по приказанию своего вожатого».

«Цыганский» мишка в таборе. Рисунок Пушкина.

А сколько пословиц и метких замечаний о косолапых, знаемых и Пушкиным, собрано его приятелем Далем! Вот лишь часть из них: «Силён медведь, да в болоте лежит. Не дал Бог медведю волчьей смелости, а волку медвежьей силы! Хозяин в дому, что медведь в бору; хозяюшка в дому, что оладья в меду. Богатый силён, что медведь. Хозяин в дому, что медведь в бору: что как хочет, так ворочат. Медведь по корове съедает, да голоден бывает; кура по зерну клюет, да сыта живёт. Не прав медведь, что корову съел, не права корова, что в лес зашла. И космато, да не медведь. Тот же медведь, да в другой шерсти. Счастлив медведь, что не попался стрелку, и стрелок счастлив, что не попался медведю. <..> Медведица, мечка, кличка ей обычно Матрёна, Аксинья, медвежья самка, матка… мечка с медвежатами матуха. А при ней обычно пестун, прошлогодний ея медвежонок…»

И как вновь не вспомнить печальную пушкинскую сказку, во сколько же рублей оценил мужик убитую им мать-медведицу и жизни медвежат-несмышлёнышей, обречённых на незавидную участь:

«Вот тебе, жена, подарочек,

Что медвежия шуба в пятьдесят рублёв,

А что вот тебе другой подарочек,

Трои медвежата по пять рублёв».

Завершается сказочная история тем, что к безутешному вдовцу-медведю разделить его горе сбегаются лесные жители, – в разных людских обличьях, но не равные, как и в