Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла Страница 56

человеческом достоинстве» Джованни Пико делла Мирандола: «…Тогда согласился Бог с тем, что человек – творение неопределённого образа, и, поставив его в центре мира, сказал: “Не даём мы тебе, о, Адам, ни своего места, ни определённого образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно своей воле и своему решению. Образ прочих творений определён в пределах установленных нами законов. Ты же, не стеснённый никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю. Я ставлю тебя в центре мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать всё, что есть в мире. Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который ты предпочтёшь»[108].

Быть творцом собственного смысла – большая честь, но и большая ответственность перед собой и перед Вечностью. Поэт, осознавший её, постоянно чувствует себя случайным прохожим в этом плотском, смертном, до конца определённом и обусловленном мире. Возможно, поэтому во многих стихах Чертова встречаются строки, отсылающие к донновскому «Гимну Христу перед последним отплытием автора в Германию». Сам мотив отплытия, отправки в путь, сборов в дорогу – один из сквозных в творчестве Олега, которому свойственно то, что в богословских трудах называлось «память смертная», – ощущение непрочности своего земного бытия, открытость его всем космическим ветрам и необходимость постоянно пребывать в готовности к пути в Вечный Дом. Эти же мотивы прямо появляются в гимне Джона Донна:

Корабль, что прочь умчит меня от брега, —

Он только символ твоего ковчега,

И даже хлябь грозящих мне морей —

Лишь образ крови жертвенной Твоей.

За тучей гнева Ты сокрыл свой лик,

Но сквозь завесу – луч ко мне проник:

Ты вразумлял, но поношенью

Не предал ни на миг!

Почти прямая реминисценция этих строк – в последней строфе стихотворения Олега «Итак, Господь, Синод Твоих светил…»:

На скудный берег оглянусь с кормы,

Из плена устремясь к последней воле.

Казалось бы, что мне до той юдоли,

Где кровь, и тлен, и стоны среди тьмы?

Ненадолго, как Павел в Путеоле,

Дорогой в Рим, здесь пребывали мы…

Вот мысли, приходящие без боли,

В преддверье Тирании и Зимы.

Таким образом, поэт-метафизик XVII века и мыслитель конца ХХ столетия воспринимали мир в высшей степени сходно. Оба они жили в сложном, противоречивом, иерархически выстроенном космосе… Они жили на земле, но постоянно ощущали, что над ними – небо, а под ними – ад. Человек твёрдо и одновременно зависимо пребывал в космосе. И зависимость эта его не тяготила, поскольку она – зависимость от богосозданной природы. Суть человека – в его богоподобии, вне Бога человек обращался в тварь.

Образ человека для обоих поэтов по сути своей дуалистичен. Его истинная сущность воспринималась лежащей не глубоко в человеке, а вне его, недосягаемо высоко над человеком. В этом дуализме заключается исток мироощущения Нового времени: мир стал восприниматься как «расколовшийся» (Шеллинг). Понятие «космос» было разделено Блаженным Августином на два противопоставлявшихся друг другу понятия: «град Божий» и «град земной». Человек же стоял между ними. Трещина «расколовшегося мира» проходила через его сердце, служившее «полем битвы для борьбы Бога с дьяволом» (Фёдор Достоевский).

Основной принцип, по которому организован космос, воспринимаемый апокалиптическим сознанием метафизического поэта, возможно, наиболее точно выражен словами философа Эрнста Кассирера: «Мир делится на низкий и высокий, на чувственный и интеллигибельный… Их сущность состоит во взаимном отрицании». Это отрицание не исключает существования духовной связи между мирами – некоего пути от «области чистой формы» (Бога, абсолюта) до «области абсолютно бесформенной материи» (неодухотворённого мира). Этот путь «включает в себя процесс искупления: и воплощения божества, и обожествления человека. В этой концепции всегда есть некое “между”, через которое надо перебросить мост; вместе с тем существует и преграда, и перепрыгнуть её нельзя, но можно преодолеть её ступень за ступенью, в строгой последовательности»[109].

Эти элементы ренессансного мироощущения были близки Олегу Чертову, повлияли на его творчество и во многом определили его жизненный путь, в котором нашли своё место подвиг и жертва – ключевые элементы судьбы ренессансного героя-искателя, «рыцаря бедного», странствующего в поисках истины. Именно такой человек (при всём разнообразии внешнего антуража) был основным действующим лицом классической европейской литературы – от героев рыцарских романов, Дон-Кихота, Гамлета, Фауста до «лишних людей» из русской и европейской прозы XIX – начала ХХ века.

«Рыцарем-монахом» называл Александр Блок поэта и философа Владимира Соловьёва, наследие которого было необычайно притягательным для интеллигенции 1980-х годов. Широкому читателю произведения Владимира Соловьёва стали известны только в период перестройки, но мыслящей части российского общества они были знакомы и ранее. Так, есть свидетельства, что Олег Чертов хорошо знал поэзию Владимира Соловьёва, практически запрещённую в СССР, помнил все его книги, вышедшие до революции. В письме Бидзине Рамишвили он писал: «Ты спрашивал о стихах Соловьёва. Они обязательно должны входить в собрание его сочинений (в самое полное), но было три отдельных издания его стихотворений, подготовленных к печати Радловым и Сергеем Соловьёвым. Последнее, кажется, в 1912 году. Наверняка стихи Соловьёва есть в университетской библиотеке»[110].

Многие критики отмечали сходство эстетических и этических установок Олега Чертова и Владимира Соловьёва. При этом следует отметить, что Чертов не заимствовал из его философской системы те элементы, которые ему не были близки. Так, идеи Вечной Женственности, теургии, утопия всеединства, антиутопия панмонголизма и другие составляющие соловьёвской мифологии в поэзии Олега почти не присутствуют. Он создавал свою собственную, не похожую ни на чью другую поэтическую мифологию.

Важная черта, роднящая Олега Чертова с Владимиром Соловьёвым, – почтение к Слову, выбор ими обоими возвышенной, одухотворённой лексики. Слово – это Логос, одно из имён христианского Бога, и отношение к нему должно быть исполнено благоговения. При этом каждое слово есть символ, а слово поэтическое – это символ священный. Как Соловьёв, так и Чертов любили символический язык, благородный и изысканный. Олег мог бы подписаться под словами философа, сказанными им в конце XIX века:

Милый друг, иль ты не видишь,

Что всё видимое нами —

Только отблеск, только тени

от незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь,

Что житейский шум трескучий —

Только отзвук искажённый

Торжествующих созвучий?

Олег Чертов, как и Владимир Соловьёв, – поэт-символист, поэт-мифотворец. Во многих его стихах природа предстаёт как царство символов, благовествующих нам о высшей реальности.

Итак, Господь, Синод Твоих светил

Прошёл две трети