Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон Страница 56

и общество, большая часть которого считала Красную Армию хорошо оснащенной военной машиной, стало терять уверенность в быстрой победе над врагом. Отношение к войне было разным, от демонстративного пренебрежения до тревоги и дурных предчувствий; к концу лета общественный дух пал. События развивались с молниеносной скоростью. К началу сентября немецко-фашистские войска подошли вплотную к Ленинграду, непрерывно подвергая город артиллерийским атакам и воздушным налетам. Началась срочная эвакуация, но поскольку Ленинград был окружен, граждане оказались запертыми в городе: им предстояло выдержать 900-дневную блокаду. Ситуация в Москве была немногим лучше, и к концу сентября правительство отдало приказ об эвакуации всех академических учреждений. В ходе этих сложнейших мероприятий правительство прикладывало все усилия, чтобы культурные организации сохранили свою целостность. Так, Центральная музыкальная школа была эвакуирована в Пензу, Ленинградская консерватория – в Ташкент, Ленинградская филармония – в Новосибирск, а МАЛЕГОТ – в Куйбышев (бывшую Самару), город, где завершил свою Седьмую симфонию Дмитрий Шостакович. Однако Московскую консерваторию пришлось «разделить»: самую большую группу педагогов и студентов отправили в начале октября в Саратов; другую группу, в которую входили композиторы Шебалин, Глиэр и Кабалевский, направили в Свердловск. В ноябре 1942 года первым консерваторским эвакуированным пришлось покинуть Нальчик, захваченный к тому времени румынскими войсками. Игумнов, Гольденвейзер и Прокофьев перебрались в Тбилиси, Мясковский и Шапорин – во Фрунзе. При этом многие преподаватели и студенты остались в Москве, несмотря на то что в первую суровую военную зиму консерватории пришлось закрыть свои двери.

В первые месяцы войны из студентов и известных артистов – Юдина была в их числе – формировали отряды для выступлений в госпиталях, призывных пунктах, военных клубах и на открытых площадках. Иногда артисты оказывались слишком близко к линии фронта. Георгий Артоболевский, муж бывшей ученицы Юдиной Анны Карпека, погиб от вражеской пули, декламируя стихотворение на фронтовом концерте. Многие выдающиеся музыканты – например, скрипач Давид Ойстрах, пианисты Эмиль Гилельс и Яков Зак – присоединились к 8-й Краснопресненской добровольческой дивизии вместе с писателями, историками и журналистами, принимали участие в концертах для воинов. Многих из 250 добровольцев консерватории отправили на передовую, не все остались в живых. Вдохновляющий пример подал проректор Абрам Дьяков, первый доброволец консерватории. Прекрасный пианист, ученик Игумнова, Дьяков с 1936 по 1941 год был профессором камерной музыки, выступал в дуэте с такими выдающимися скрипачами, как Ойстрах и Мирон Полякин, с виолончелистами Эммануэлем Фейерманном и Энрико Майнарди. Хотя Дьяков и был опытным организатором, он категорически отказался занимать административную должность и решил пойти на фронт. Он участвовал в жестоком сражении на Смоленщине, которое приостановило наступление немцев на Москву. 4 и 5 октября 7500 добровольцев 8-й Краснопресненской дивизии были окружены и погибли под Вязьмой. Дьяков попал в плен к немцам, о его судьбе несколько лет не было известий. Позже выяснилось, что его пытали и убили в концлагере. Память о герое консерватории свято чтут до сих пор.

Восхищение Юдиной коллегами и студентами, призванными или записавшимися добровольцами, не знало границ. Судьба таких людей, как ее дорогой товарищ Дьяков и Константин Шотниев, радиоредактор, погибший в бою, приводила ее в трепет: «Если они убиты – вечная память героям».[452] Юдина отправляла продуктовые посылки своим студентам, служившим в армии. Лев Любецкий, один из получателей, выражал ей благодарность, но настаивал, что не заслуживает такой доброты, поскольку «не совершил никаких подвигов!». Юдина писала М. О. Штейнбергу: «И этот Лева, мирный шахматист и хороший парень, погиб, наверное, со всеми смертью героя. Пусть Лида (его жена) верит в его возвращение из плена после конца войны, ей будет легче…»[453]

Юдиной было не привыкать отправлять передачи с едой друзьям в тюрьму. Теперь она отправляла посылки Генриху Нейгаузу, арестованному в 1941 году – за то, что он носил немецкую фамилию. В ссылке он работал в Свердловской консерватории. Благодаря вмешательству Гилельса и других учеников ему разрешили вернуться в Москву в 1944 году.

Бывший аспирант Юдиной Владимир Апресов тогда находился в Баку. Она писала ему, объясняя, почему осталась в Москве: «В невозможность появления проклятых немцев я всегда твердо верила! Я отклонила все предложения отъезда <..>, предпочитая переносить лишения и опасности, будучи уверена в победе!..» – при этом многозначительно спрашивала его: «Что Вам удается сделать для фронта?» Практичная, она просила Апресова прислать с юга сухофрукты: «Играю я сейчас очень много по радио и также даю открытые концерты. А сладкое является единственным веществом, весьма нужным мне для сохранения сил и работоспособности, ибо вообще я к этим благам – очень равнодушна».[454]

Огромный авторитет Юдиной виден в ее переписке с молодым музыковедом Виктором Бобровским. Он написал ей о неизгладимом впечатлении, которое произвела ее радиопередача с сонатой № 17 Бетховена «Буря». В ответном письме Юдина заявляет: «Я по-настоящему отношусь с уважением только к тем, кто в армии и так или иначе принимает участие в общем деле»[455] – слова, которые глубоко ранили демобилизованного Бобровского. «Я жил дома, преподавал в музучилище. Правда, мне дали бронь, чтобы не подорвать учебы, – из пианистов-педагогов остался я один. И моя совесть находила какую-то точку опоры в этом, но все время я в тайниках (души) был неспокоен. И не смог ответить Вам – точно обманул Вас. Летом гром войны долетел до нашего города… под вой бомб горело все, что мне было дорого. Немцы сожгли училище, школу и все 40 роялей <..> Потом фашисты выгнали нас: я с женой и месячным сыном уходили от ада, учиненного фашистами в родном городе. Полгода я прожил в могиле фашистской оккупации. И как твердый голос обвинителя звучали во мне Ваши слова… Потом наступил день, когда я увидел самолет с красными звездами. Это было неописуемо-прекрасно. Через четыре дня после этого мы увидели бойцов Красной Армии. Я не могу передать Вам всей суммы чувств, мыслей, надежд, охвативших меня. Тут я твердо решил направить свой путь – Ваши слова не гасли во мне. Настали дни, когда я стал красноармейцем. Тяжело было оставлять семью, двух детей». Бобровского привлекли к организации музыкальной деятельности в войсках. «Дело – малогеройское, но если бы Вы знали, как я рад этому. Каждая выученная песня, каждая минута хорошего отдыха – тоже удар по врагу».[456]

Среди студентов консерватории, призванных в армию, были музыковед Павел Апостолов и пианист Виктор Мержанов. Позже Апостолов станет членом ЦК и партийным активистом Союза композиторов, преследовавшим Шостаковича в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Когда Апостолова сразил сердечный приступ