Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова Страница 54

голов поднялось над подушками. Знакомый голос подозвал подойти меня к одной из кроватей, и, скорее всего, по голосу я узнал своего товарища по побегу однофамильца Ивана. От человека, с которым неделю тому назад я спал рядом на нарах 19 блока, ничего не осталось. На подушке, с черепом с выпирающими углами, лежал полуживой человек, трясясь в тропической лихорадке. Рядом с моей кроватью, на которую меня положили, лежал другой мой товарищ Евгений Войтехович. В это время он даже не мог поднять голову – у него приступ только начался. Приоткрыв его, я отпрянул с ужасом – страшное желтое лицо, синие губы и открытые, ничего не видящие глаза с белками, вышедшими из своих орбит, – все это напоминало страшное лицо мертвеца.

Вечером к моей кровати тихонько подошел флегер штубы Тио – молодой немец-антифашист с шестилетним лагерным стажем. Расспросив у меня, кто я и откуда, он стал утешать меня от отчаяния. К его словам я отнесся с недоверием, зная лагерный закон «не доверяй незнакомому», так как среди заключенных-уголовников были люди, готовые продать человека за литр баланды. Позже такой же самый подопытный, пробывший здесь уже около месяца советский матрос торгового флота Виктор, захваченный фашистами в плен во время рейса, рассказал мне о Тио, что его боятся не следует, что он к русским особенно добр, так как ждет своего освобождения только от русских. Позже я сам убедился в достоверности слов Виктора. Длинными вечерами Тио собирал вокруг себя русских заключенных и шепотом рассказывал о борьбе испанского народа против фашистов, в которой сам участвовал в составе Интернациональной бригады. В свою очередь, очень много интересовался Советским Союзом.

Несколько дней после укола я ничего не ощущал, но как-то под вечер я почувствовал легкую тошноту. Болела голова. Назавтра я уже подняться не мог. Температура 41,2 [градуса]. Анализ крови подтвердил болезнь. Четырехчасовые приступы за несколько дней сделали свое дело. Как-то раз в умывальнике, увидев себя в зеркале, я с ужасом отшатнулся: волосы вылезли от большой температуры, глаза запавшие в глазницах под черепом, синие тонкие губы и желтая кожа малярика – все это напоминало человека из загробного мира.

Трупы, которые лежали в умывальнике до утра, пока транспортная команда не отвезет в крематорий, ничем не отличались от живого малярика. Заражали малярией не только уколами. Заражали людей и малярийными комарами. Между ног заключенного ставилась клетка с комарами, которые пили последние капли крови. Когда у такого подопытного заключенного жизнь уже подходила к концу, тогда начиналось лечение. Испытывалось действие противомалярийных препаратов, что еще больше уносили человеческих жизней от размеров дозировки испытываемых лекарств.

Однажды, уже немного поправившись, я вышел в умывальник без посторонней помощи. В это время транспортная команда развозила бачки с баландой. Среди людей команды я увидел своего знакомого Чуевского, который тихонько сообщил мне, что блок 19 из карантинного переведен в шестой рабочий блок. Он же первый и принес мне весть о Сталинграде, которая молнией облетела лагерь еще до сообщения гитлеровских газет. Пробыв на подопытном блоке около 6 месяцев и немного оправившись от малярии, меня выписали из лазарета и направили на 6 блок во вторую штубу. Там я и познакомился с автором книги «Военнопленные» Владимиром Бондарцом – заключенным № 70200.

Кристиан – штубовой второй штубы – немецкий антифашист. Скитание по тюрьмам и лагерям из когда-то физически здорового человека сделали его полным инвалидом. Когда блок выходил на поверку и Кристиану надо было идти вместе со строем, можно было видеть на его лице, сколько труда и усилий стоил ему этот переход. Ноги Кристиана были переломаны в нескольких местах, и когда он шел, твар [лицо, белорус. яз. – Примеч. ред.] его покрывался потом, а вся фигура напоминала заводного человечка. Этот человек, перенесший на себе все пытки штурмовиков, из борьбы вышел почти уничтоженным физически и победителем в своем правом деле, гитлеризм должен и будет уничтожен. Вот к этому человеку в штубу я и попал. По его рекомендации скоро я уже работал в команде «плантаж». Может быть, это и спасло мне жизнь. Команда четвертой теплицы состояла из 26 человек: 4 русских, остальные чехи, поляки, и только капо был немец. Среди этих людей к заключенным своей ненавистью выделялся помощник капо – бывший польский офицер-пилсудчик, народный немец из поляков (фольксдойч) Богутский. Особенно его жестокость возросла к русским, когда гитлеровская печать сообщила о событиях в Катыньском лесу, где как будто бы советскими властями был уничтожен лагерь военнопленных польских офицеров. Поверив геббельсовской лжи и встретив среди списков погибших несколько имен своих знакомых, Богутский особенно обнаглел. В противовес ему душой всей команды был чех Похман Владимир. Штабс-капитан Чешской армии, он не сложил оружие и тогда, когда Чехословакия была полностью проглочена Гитлером. Это был уже не молодой человек, высокий ростом и когда-то физически сильный. Но долгие годы Дахау подорвали здоровье этого исполина. Сторонник того, что Чехословакию русские не оставят в беде и Бенешу не следовало бы идти на уступки Гитлеру, он был схвачен сразу же после прихода немцев в небольшой чехословацкий городок Маковник. С ним было связано мое дальнейшее пребывание в команде. Имея связь с подпольем лагеря из чешских товарищей, этот человек очень осторожно информировал нас о положении на фронте и в самой Германии. Его предсказание гитлеровская печать извещала только на 5–7-й день. От Похмана мы узнали об открытии второго фронта. Заключенные, работавшие на плантации, в основном выращивали лекарственные травы. Когда-то здесь было большое болото, по трясине которого не ступала нога человека. Территория лагеря, эсэсовский городок, а также швейная, обувная фарфоровая фабрика, все это было построено руками заключенных на их же костях. Все это было собственностью Гиммлера. На полуметровой глубине вся эта площадь в несколько квадратных километров была усеяна человеческими костями.

Весна в Баварии наступает рано. В 1945 году она была особенно ранней. В конце марта уже было тепло так, что администрация лагеря поснимала шинели с заключенных. Воздух был до того прозрачен, что Баварские Альпы, расположенные в нескольких десятках километров от Дахау, по утрам были отчетливо видны.

Зачастили визиты союзной авиации. Особенно упорно бомбили в начале апреля. От рабочих команд, которые выезжали в город, было известно, что Мюнхен полностью уничтожен. Однако Новый Мюнхен, где в основном были виллы нацистов, финансовых заправил и фабричных королей, остался нетронутым.

Вот уже несколько дней лагерь живет напряженной жизнью потревоженного муравейника. После утренних поверок на лагерной площади не раздается команда «Все на работу!»

Уже 4 дня рабочие команды