И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков Страница 53

После Донца русские полностью изготовились к битве, надев на себя все доспехи и взяв в руки оружие, и дальше пошли уже боевым порядком-строем, медленно, сберегая силы для, чувствовалось, близкого боя. Но неприятеля все не было, он собирался в глубине степи с силами и духом, пока отдав свою столицу Шарукань. По названию городок, а по сути – скопище глинобитных домиков, шатров и кибиток, прикрытых невысоким валом, способным отразить наезд-набег соседа, такого же, как Шарукан, степного рыцаря удачи.

Подойдя к городку 19 марта, князья послали вперед священников, дабы они молитвенным пением напомнили всем бывшим там русским людям о том, какого они корня, и пусть помогут они своим братьям, ныне пришедшим отомстить за общие обиды. Молитвы не только пробудили память у сидевших в городке православных, но и разум – у всех остальных: вожди Шарукана вышли из-за ворот городка и сдали его на милость победителя. Милость была оказана – жизнь и свобода были дарованы. Лишение же пленных, табунов и богатства половцы посчитали удачей, ибо все ныне взятое у них было когда-то отнято и ими. Но иначе – среди крови, огня и смертных криков.

Утром Мономах двинул войско к еще одному осиному гнезду, притаившемуся невдалеке, – городку Сугрову, откуда не раз лихие наезды проходились по Русской земле. Сугров был укреплен более Шарукана: и вал насыпан повыше, и колья по нему натыканы, так что и защитники его были посмелее, решились не сдаваться, а биться с неприятелем, веря, что главное войско, к которому уже кинулись гонцы, придет на помощь.

Помощь не пришла, и половцам довелось испытать то, что они всегда предлагали весело другим, веря в свою силу, – стать защитниками своего городка. Но они слишком привыкли находиться снаружи стен штурмуемых крепостей, и теперь у них плохо получалось иное. Их также решили вынудить посчитать приступ избавлением, и пока начали закидывать их деревянные бастионы горящими стрелами и огненной паклей.

Сухое дерево, включая и оборонительный частокол, высушенное уже ярким солнышком, дружно занялось. Воды никто не догадался заготовить заранее – и ноне запылало все. Русские, подождав, когда загорится пожарче и когда огонь сгонит с вала его защитников, тараном вынесли главные ворота и взяли город. Когда уходили, город уже догорал, скрывая в огне всех тех, кто предпочел смерть плену. Выбравшие жизнь понуро двигались в русском обозе, позади войска, шедшего к Дону, туда, куда со времен князя Святослава путь Руси был перекрыт всякого рода-племени кочевыми ордами.

Войско молча стояло на берегу реки, глядя на ее глубокие, спокойные воды и вспоминая, что приходило с ее берегов и что стоило до них дойти. Наконец среди всеобщей тишины Мономах сошел с коня, снял шлем и зачерпнул им донской воды. Поднял так, чтобы было видно всем – и все увидели, как плеснула солнечным лучом чистая вода в золоченом шлеме. И выпил ее, символ скорой победы.

За ним пили Святополк, Давыд Черниговский, младшие князья, их дети и племянники, бояре-воеводы, дружина, все войско.

На утро разведка донесла, что невдалеке, на речушке Сольнице, собираются степные силы. Русские длинным походным шагом пошли туда, намереваясь поспеть до того, пока там соберется вся Степь, и желая, надеясь громить ее частями. Степное воинство роилось вдали, то смыкаясь в плотную тучу, то растекаясь, подобно маслу на блюде, по всему окаему. Но не исчезало окончательно – и становилось ясно, что и не собиралось.

Ханы уже приняли решение дать бой, и суждено ему было произойти здесь, в этом месте.

Князья выехали перед войском и расцеловались на глазах у всех, прощаясь. Все старое было забыто и отринуто, ныне никто не знал, кому суждено выйти из сечи. То же самое начали делать и воины – прощаясь и со старыми друзьями, и с только что знакомыми, побратимами, породненными единым строем и общей судьбой: победить или умереть.

О том же сказал и Мономах, напомнив слова Святослава Игоревича, изреченные в далекой Болгарии, что некуда уже ныне деться, но предстоит сражаться, хотим мы того или не хотим. И что он, Святослав, станет крепко и пойдет впереди всех. И еще сказал князь Владимир, что нет среди них, наверное, ни одного, в семьях которых не было бы убитых, искалеченных, ограбленных, плененных теми, кто сейчас стоял против них. И пришло ныне за все воздать по заслугам. А закончил просто: «Здесь смерть нам: станем же крепко».

Они встали, и в сумерках 24 марта на них двинулось никогда еще не виданное и изумляющее своим числом половецкое войско. Не виданное и своим маневром, ибо, наученные горькой практикой фланговых ударов, они теперь решили равномерно ударить-смять все войско Мономаха, и поэтому удар одновременно пришелся и по центру русских, и по обеим их флангам. Степняки лишь на считаные минуты остановились перед неприятельским строем – дать залпы из луков – и тут же, не отступая, не перестраиваясь, пошли врукопашную, веря, что их достаточно для того, чтобы прорвать русские порядки, расщепить их, а уже потом добить.

Бой перемещался долгое время лишь на несколько шагов вперед-назад, но наконец воины Мономаха, более привычные к строю и тесноте рукопашного боя, начали все ощутимее нажимать на врага, не ставшего ждать окончательного перелома и отступившего еще многими силами в то время, как на землю пала ночь.

Через день, через два Степь начала приходить в себя, подошли и еще многие сотни и тысячи воинов, и опять можно было попробовать решить вопрос с русскими не хитростью, но силой.

Князья подумали так же и, прознав о новом скоплении врага, решили идти ему навстречу.

Как и три дня назад, Мономах был на правом фланге построившегося к битве войска, Святополк в центре, Давыд с сыновьями и племянниками – сыновьями Олега – слева. Войско построилось, готовое, как всегда, отразить все атаки, но внезапно Мономах увидел, что неприятель готовится не просто ударить по его войску, но окружить его целиком. И увидел, что сил для этого у ханов достаточно – все вокруг было черно от их воинов. На этот раз не только конных, но и пеших. И тогда князь Владимир приказал не ждать воли половцев, но навязать им свою и двинул русское войско вперед, на врага.

Как бы вторя людской брани, в небе разразилась буря, и русский полководец решил использовать ее: он приказал своему правому крылу забирать еще правее, лишь затем завернув его на степняков. Получилось по