За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков Страница 53

зданий и учреждений не имели бы права [на] оружие ни в каком ином случае, как для охраны зданий или учреждений ими охраняемых, иначе эти выступления будут приравнены к военному мятежу»{854}. Причем В. И. Ленина мало интересовало не то, что мнение Н. И. Муралова, но и мнение Совета народных комиссаров г. Москвы и Московской области, во главе которого стоял старый большевик Петр Гермогенович Смидович, в целом. Выписку из протокола своего заседания Совет народных комиссаров г. Москвы и Московской области направил «Комиссару по военным делам товарищу Муралову»{855} и Высшему военному совету. Военный руководитель Высшего военного совета генерал старой армии Михаил Бонч-Бруевич (брат управляющего делами Совнаркома старого большевика Владимира Бонч-Бруевича), ознакомившись с документом, направил на рассмотрение Высшего военного совета докладную записку: «Полагаю, что надобно приветствовать и всемерно содействовать упорядочению и планомерности действий воинских отрядов в Москве и Московской области. Однако, в целях того же именно упорядочения управления войсковыми частями, находящимися в г. Москве и области, совершенно необходимо строгое проведение распределения этого управления, диктуемого самим предназначением различных войсковых частей. Части, предназначенные для обслуживания военных нужд области и г. Москвы, должны находиться в ведении комиссара по военным делам г. Москвы и области. Полевые войска, формируемые в Москве, в области или уже сформированные и предназначенные для ограждения страны от вторжения неприятеля, должны оставаться в непосредственном ведении подлежащих военных руководителей, ответственных за подготовку этих частей и обеспеченность пределов страны от вторжения врага. Эти части могут быть отвлечены от своего прямого назначения только особым каждый раз распоряжением Правительства. В отношении полевых частей, находящихся в г. Москве, комиссару по военным делам названного города принадлежат только права начальника гарнизона, т. е. право установления общего внешнего порядка их службы и привлечения как вооруженной силы, для ограждения законной власти, общественных спокойствия и порядка на местах»{856}. Вопреки обыкновению, на документе от имени Высшего военного совета наложил «резолюцию» только один из его членов – старый большевик Н. И. Подвойский, фактически переадресовавший документ лично Л. Д. Троцкому. Данная «резолюция» свидетельствует о том, что сам Николай Ильич не счел целесообразным переложить ответственность за решение вопроса на своего преемника на посту руководителя военного ведомства (Подвойский исполнял должность наркома по военным делам до назначения Троцкого в марте 1918 г.): «Народному ком[иссару] по в[оенным] д[елам] – ходатайство. Размежевать области от округов. Начальнику ГУГШ (ГУГШ – Главное управление Генерального штаба. – С.В.) составить [проект приказа наркома]. Н. Подвойский»{857}. Лев Давидович, ознакомившись с документом, не мог не заметить, что Николай Ильич, как и всегда, нашел в докладной Бонч-Бруевича то, что он хотел найти (а не то, о чем запросил Михаил Дмитриевич).

Беспокойство Муралова со товарищи было вполне оправданно. Приведем фрагмент показаний, данных 22 июля в Особой следственной комиссии по делу Левоэсеровского мятежа Ю. В. Саблиным{858}, который во время мятежа говорил, что он назначен Л. Д. Троцким «комиссаром охраны города Москвы»{859}. По словам Саблина, под утро (не ранее 3 часов утра) 7 июля он участвовал в допросе арестованного левыми эсерами командира 16-го летучего отряда особого назначения Винглинского при Московском военном округе[13]. На допросе Я. К. Винглинский показал, что он разговаривал с Н. И. Мураловым, причем в ходе беседы командующий войсками Московского военного округа заявил командиру отряда, что он «…настроен против немцев и против отряда Попова (Боевого отряда при ВЧК, в котором начался мятеж. – С.В.) ничего предпринимать не собирается»{860}. Проверить информацию, которую добыл Саблин под утро 7 июля, не представляется возможным, тем более что и сам Юрий Владимирович упомянул о своих сомнениях в том, что Винглинский сказал на допросе правду. Добавим, что Муралов при его безусловной личной храбрости был совсем не таким человеком, который стал бы вести собственную политическую игру, и заметим при этом, что в двадцатые годы Николай Иванович будет активно поддерживать во внутрипартийной борьбе Троцкого. Не исключено, что если бы 6 июля 1918 г. Центральный комитет ПЛСР действовал решительно, а у большевистского руководства «что-то пошло не так», Николай Иванович по тактическим соображениям вполне мог прибегнуть к «непротивлению злу насилием». Однако еще раз оговоримся: какие-либо факты о том, что Н. И. Муралов (как и Я. Г. Блюмкин) сделал свою политическую ставку на Л. Д. Троцкого еще в годы Гражданской войны, в распоряжении исследователей отсутствуют.

24 июня 1918 г. в Леонтьевском переулке, в двухэтажном особняке, принадлежавшем до революции 1917 г. графине Урусовой{861}, состоялось заседание ПЛСР, на котором было решено «в интересах русской и международной революции [… ] в самый короткий срок положить конец так называемой революционной передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством (формально – IV Всероссийским съездом Советов. – С.В.) Брестского мира»{862}. ЦК ПЛСР признал «возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма» и постановил «организовать для проведения своего решения мобилизацию надежных военных сил и приложить все меры к тому, чтобы трудовое крестьянство и рабочий класс примкнули к восстанию и активно поддержали партию в этом выступлении»{863}. Важным было решение установить время проведения указанных постановлений на следующем заседании ЦК ПЛСР{864}.

Для «учета и распределения всех партийных сил»{865} 24 июня было выделено Бюро в составе цекистов Марии Александровны Спиридоновой, Лазаря Борисовича Голубовского (помимо того, что Голубовский был не только членом ЦК, но и казначеем ПЛСР) и Ильи Андреевича Майорова{866}. Центральный комитет ПЛСР подчеркнул: «Мы рассматриваем свои действия как борьбу против настоящей политики Совета Народных Комиссаров и ни в коем случае как борьбу против большевиков. Однако, ввиду того что со стороны последних возможны агрессивные действия против нашей партии, постановлено в таком случае прибегнуть к оружию для защиты нашей точки зрения»{867}.

В научно-популярной книге 1992 г. западный исследователь Ю. Г. Фельштинский обратил внимание на тот факт, что в протоколе заседания ЦК ПЛСР от 24 июня 1918 г. указано, что время проведения террористических актов будет определено на следующем заседании ЦК ПЛСР. Ю. Г. Фельштинский заявил, что «…до 6 июля, как известно совершенно точно (курсив наш. – С.В.), такого заседания не было. Из текста протокола следует, что левые эсеры боялись подвергнуться разгрому со стороны большевиков; а однажды упомянутое в протоколе слово “восстание” подразумевало, безусловно, не мятеж против советской власти, а восстание на Украине против германской оккупации. Таким образом, нет оснований считать, что ПЛСР готовила выступление против Совнаркома»{868}. Комментируя тезис западного коллеги, мы должны обратить внимание на то, что, как указано в предисловии к книге Ю. Г. Фельштинского, уже к 1996 г. опубликованная источниковая база стала, если математические подсчеты в данном случае достаточно уместны, в два