Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица - Сьюзен Эйшейд Страница 52

По прибытии в Монтелюпих Лангефельд и Мандель были направлены на работу на открытом воздухе в тюрьме и вокруг нее. В канун Рождества 1946 года Йоханна и Мария получили задание убраться в личной квартире директора. Маргит прекрасно это помнит.

За день до святой ночи 1946 года [канун Рождества] Марии разрешили работать за пределами тюрьмы – в личной квартире директора. Мария пошла на работу вместе с обер-надзирательницей из Аушвица Лангефельд. Они мыли окна, уже стемнело, и вдруг Лангефельд убежала [сбежала], и ее не поймали. Ей необычно повезло, она была необычайно везучей2.

Мы не могли ее найти! Нам пришлось искать ее по всему вокзалу [безлюдному, потому что это был день перед Рождеством], и я замерзла3. Стоял сильный мороз. После этого немцам не разрешили работать, и нам пришлось всю зиму просидеть в камерах4.

Лангефельд, убегая по холодным и заснеженным улицам Кракова, нашла убежище в монастыре, где связалась с польской католической организацией. Впоследствии она долгое время скрывалась, появилась в Германии в 1957 году и умерла в 1975 году без дальнейшего судебного преследования5.

В дополнение к шумихе, вызванной побегом Лангефельд, некоторые заключенные были расстроены тем, что Мандель получила постоянную работу. Один из бывших заключенных Аушвица пожаловался чиновникам на чудовищность преступлений Марии. Из-за этого, а также из-за побега Лангефельд, ее приговорили к длительной изоляции в камере. 16 апреля 1947 года бывший комендант Аушвица Рудольф Хёсс был повешен в Аушвице, а в конце апреля начались допросы Марии. Она по-прежнему находилась в одиночной камере.

Маргит поместили в соседнюю камеру с несколькими другими женщинами:

– Каждый вечер, когда воздух был чистым, мы разговаривали друг с другом через печное отверстие. Я жалела Марию и всегда утешала ее6.

После нескольких месяцев одиночного заключения заключенные заметили, что Мандель становится тяжело. Начальник тюрьмы, обеспокоенный тем, что ему поручено поддерживать заключенных нацистов в хорошей форме до суда, спросил Марию, кого из сокамерниц она хотела бы видеть в камере. Она выбрала Маргит. Маргит до сих пор вспоминает об этом с радостью и гордостью: «Она попросила обо мне!»7

Появление товарища помогло Марии выйти из депрессии, а для Маргит, которая была счастлива воссоединиться с подругой, это принесло и другие плоды.

Я пришла сюда с очень сильными прыщами, появившимися в подростковом возрасте. В двадцать пять лет я думала, что худшее уже позади, но как бы не так – скорее наоборот. Лицо пострадало не сильно, но спина и плечи выглядели ужасно. Я показала Марии, и она была потрясена тем, как плохо я выглядела… Мне постоянно требовалось [получать] из прачечной кусок шелкового белья, и каждый день Мария натирала мне спину своей мочой, и мне становилось лучше. Я была ей очень благодарна и никогда этого не забуду. Даже когда у нас совсем ничего не было, Мария всегда знала, как помочь8.

Глава 70

Время мучительно тянулось

В конце концов Марию и Маргит перевели в камеру на четырех человек, и из-за переполненности тюрьмы им пришлось спать по двое на одной койке. Нижнюю койку занимали Маргит и Эрна Боден, а верхнюю – Мария и Тереза Брандль. Маргит до сих пор видит, «как Мария сидит на этой кровати – с уложенными волосами»1. В камере висело распятие; также было окошко в жестяной раме, которое едва открывалось сверху. «Но там была только стена, а жесть была такой кособокой, что мы могли видеть только немножко [света], днем или ночью»2.

Заключенный из соседней камеры вспоминает, что койки были деревянными, а за ними водилось много клопов – так много, что они падали с потолка. Женщины носили панталоны и подвязывали штанины внизу, чтобы клопы не забирались наверх.

– Они приносили вонючие тряпки [с дезинфицирующими средствами], чтобы разложить их по углам. От этого запаха у нас ужасно болела голова, просто раскалывалась. Когда стояли добрые охранники, нам разрешали приносить вязальные спицы из швейной комнаты; мы вылавливали тараканов из щелей в стенах и дверях и убивали их одного за другим3.

Что касается еды, то Маргит помнит капусту:

– Нам давали только суп из капусты. Мы ели его постоянно. Иногда был хлеб и черный кофе. В канун Рождества давали ложку квашеной капусты и половину соленой селедки4. Вначале нам не разрешали держать в камере никаких вещей, и мы носили только ту одежду, которая у нас уже была. Позже, когда заговорили о суде, мы получили новую одежду: форменную юбку и пиджак зеленого цвета, а вместе с ними – белую блузку5.

Маргит также вспоминает, что, хотя им приходилось «неделями носить нижнее белье», мыться разрешалось каждый день. У Маргит не было обуви, и ей приходилось обматывать ноги тряпками.

– Если ботинки были у вас с собой, вы могли их носить. Если нет, то вам не повезло6.

Туалеты были простейшими, по сути, ведрами, стоявшими в камерах. У некоторых были крышки, но у большинства их не было, и Маргит воровала старые рваные рубашки из прачечной и закрывала ими ведро, «чтобы запах не был таким ужасным»7.

Зофия Москала вспоминала, что после посещения бани приходилось пользоваться полотенцами очень плохого качества.

– Вытираешься им, а оно такое мокрое, что вода вытекает. Потом охранник насыпал нам в волосы какой-то порошок8.

Со временем заключенных переводили из камеры в камеру, и некоторые женщины, в том числе Маргит, но пока что не Мария, получили работу. Маргит определили в тюремную прачечную, где она должна была стирать одежду мужчин-охранников.

– У нас не было блох, но у охранников, которые следили за нами, были! Когда мы стирали их белье, они были очень большими и парили над водой!9

Когда проводилась казнь, приезжала машина с синим крестом:

– И водитель всегда стоял на ступеньке, потому что ему же и приходилось забирать трупы. Синий крест – это я точно помню10.

Другая заключенная вспоминала, что во время прогулок под стеной пекарни часто можно было увидеть следы крови. «Там и происходили казни»11.

Время в тюрьме мучительно тянулось, прерываемое только звуками – приемы пищи, удары по решетке, слив экскрементов из ведер, звуки опорожнения в камерах – и любому внешнему шуму, проникающему сквозь стены извне тюрьмы. Одну женщину каждое утро будил «далекий скрип трамвая, поворачивающего на конечную остановку на улице Каменная»12.

Любое происшествие, которое