Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер Страница 51

другую комнату, чтобы я не заразила его. Время от времени он вставал в дверном проеме, приоткрывал дверь и развлекал меня. Все было почти так же, как тогда, в Терезиенштадте, когда я лежала в изоляторе и могла разговаривать с Адольфом через окно туалета. Только на этот раз я действительно была тяжело больна. И нашлись люди, которые позаботились о том, чтобы я выздоровела.

Наши три недели в Айхштетте превратились в почти два месяца, в течение которых я почти никого не видела, только медсестру и военного врача. После выздоровления мы попрощались с Юргеном Реттером и Кайлями и отправились обратно в Деггендорф. Снег уже растаял, появились первые почки на деревьях аллеи, солнце стояло высоко на бледно-голубом небе. Наша последняя весна в Германии.

В марте мы услышали, что в Мюнхене создали американское консульство. Это первый шаг к эмиграции. Мы заполнили все необходимые заявки, и в конце концов нас вызвали для выполнения остальных формальностей. Мы ответили на множество вопросов, пришлось пройти обследование у врача, стояли в очереди за штампами и документами, но по сравнению с усилиями, которые приложила к эмиграции моя мать, это оказалось несложно. На этот раз мы знали, что сможем это сделать. У нас была сестра Адольфа Ильзе, которая ждала в США.

То, за что столько месяцев боролась мать – эмиграция в Америку, – стало реальностью. Для мамы и брата было слишком поздно.

В один из первых теплых весенних дней мы отправились на природу. Арнольд Киршберг был там со своей невестой. Он узнал, что его первая жена не вернется из Освенцима. В Деггендорфе познакомился с женщиной, которая выжила вместе с маленькой дочерью. Еще один наш друг, доктор Кон из Венгрии, нашел жену в лагере для перемещенных лиц. Эти двое и еще одна пара теперь сидели вместе с нами на пикнике на лужайке. Мы знали, что осталось несколько недель, может быть, дней, и мы покинем Германию. Это была странно безмятежная, беззаботная жизнь весной 1946 года. Нам требовались эти последние дни, чтобы попрощаться. Тот факт, что мы не можем жить в Германии после всего случившегося, был очевиден.

После освобождения мы провели еще год только среди тех, кого постигла та же участь, что и нас. Теперь нужно приехать в страну, где никто не знал, что мы пережили, где жизнь в последние годы, несмотря на войну, для большинства была вполне обычной. Мы хотели максимально отсрочить этот момент. Как только окажемся в Америке, все будет по-другому.

В тот день на лужайке близ Деггендорфа казалось, что время замерло.

То, что мы сидели парами, не было случайностью. В лагере для перемещенных лиц возникло много любовных связей, многие пары быстро поженились. Вполне возможно, все эти браки не выдержали бы повседневности. Все мы стремились к любви, к безопасности, к жизни.

Только она еще не была настоящей, повседневной. Эта жизнь еще только должна была начаться.

Наше пребывание в Деггендорфе подходило к концу. Однажды к нам в комнату влетел Курт Кохорн. Он работал на ЮНРРА и часто ездил в центральный офис в Мюнхене. Вот почему обычно он узнавал важные новости первым.

– Быстро собирайтесь, ребята. Завтра все мы будем в поезде. Из Бремерхафена отходит корабль!

Ему удалось внести нас в список вместе со многими нашими друзьями.

Когда я села в поезд на Бремерхафен, было снова прощание и ощущение, что лишь сейчас все начинается по-настоящему, реальность новой жизни.

Поезд шел очень медленно. Железнодорожные пути все еще были местами разрушены. Почти все мосты временно восстановили и отремонтировали, и через широкие реки проходил только один путь. Мосты эти были такими узкими, что мы не видели слева и справа ничего, кроме воды, когда смотрели в окно. Мы проезжали разрушенные деревни и города. Через год после окончания войны мало что восстанавливалось. Интересно, как это было в Берлине?

В Бремерхафене нас поселили в здании, расположенном недалеко от пристани. Наш корабль отплывал на следующее утро. Мужчины и женщины спали вместе в одной большой комнате. Ближе к вечеру, когда все мы сидели, уставшие и измученные, на кроватях, внезапно открылась дверь, и в комнату вошла молодая женщина.

– Найдется ли для меня свободная кровать? – спросила она. Голос ее звучал так тихо и робко, что понять ее было трудно. У нее были гладкие темные волосы, а лицо бледное, почти белое.

– Здесь, – сказала я, указывая на кровать рядом со мной. Я не знала почему, но девушка показалась знакомой. Я наблюдала, как она шла ко мне легкими, быстрыми шагами. Теперь она снова казалась незнакомой.

Если я действительно знала ее, то в ней что-то изменилось.

Она села рядом.

– Ты была в Терезиенштадте? – спросила я.

– Да, – ответила девушка. И тут я узнала. Та самая девушка, с которой я сидела в комнате ожидания доктора и с которой не осмелилась заговорить. Девушка, которая была такой красивой и при этом сильно хромала.

– Я видела тебя там, – сказала я. – Ты не очень хорошо ходила. Ведь это была ты?

– Да.

– Но теперь ты ходишь просто идеально!

Девушка кивнула. Казалось, она больше не хочет об этом говорить.

– Я Марго, – сказала я, протягивая руку.

Она ответила. Рука ее была маленькой и мягкой, но рукопожатие оказалось крепче, чем я ожидала.

– Герда. Герда Левенштейн.

Утром мы отправились на корабль. На этот раз мужчин и женщин разделили. Наш корабль, «Марине перч», был американским военным транспортом, «Кораблем свободы». Мужчины спали в одной каюте, 400 человек. Нам, женщинам, выделили офицерские каюты. Я нашла место рядом с Гердой.

Еще до отплытия мы получили первую американскую еду. Длинные очереди тянулись из столовой по лестницам вниз, до палуб. Я встала где-то в самом конце, вместе с Адольфом, Куртом и доктором Коном. Очередь двигалась медленно, очень медленно. Наконец я добралась до мужчины в белом поварском колпаке. Но вместо еды он дал мне в руки только тарелку. Я рассмотрела ее. Странная. Она была сделана из пластика и разделена на несколько отделений. Такого я раньше никогда не видела. Очередь двигалась дальше.

Теперь я стояла перед вторым поваром, который что-то зачерпнул ковшом и положил в одно из отделений. Я переходила от повара к повару, и каждый клал мне на тарелку что-то еще, пока та не наполнилась настолько, что еда напоминала гору. Никогда в жизни я не смогла бы съесть столько. Мужчины, стоявшие позади меня, разговаривали с каждым поваром, которого проходили, настроение становилось все лучше и лучше. Последнего доктор Кон спросил со