История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч Страница 51

Я сажусь на диван, измотанная напряженным походом к окулисту, и оставляю близнецов на полу – ворочаться, как веселые гусеницы, и встречаться взглядами. Может, я и не смогла стать им такой матерью, какой хотела, но невольно преподнесла лучший подарок: друг дружку. Со временем они начнут взаимно проявлять такую же мудрость, как престарелый младенец Иисус. Через несколько месяцев Сара впервые скажет «Давид», и этот миг запечатлеется у меня в памяти куда крепче, чем когда она скажет «мама». Незадолго до первого дня рождения Давид порежется игрушкой, у него несильно пойдет кровь, и Сара погладит его по голове. Когда они едва научатся произносить слова, каждый раз, как Сара заплачет, Давид начнет говорить ей: «Ну, ну, всё, всё». А в первый день садика, уходя и оставляя их в комнате, полной незнакомцев, я обернусь и увижу, что они взялись за руки.

В последующие годы их сплетенные руки будут им надежным ориентиром в изменчивом мире, в постоянном перемещении между двумя домами. Однажды вечером – Давиду и Саре чуть больше полугода – мы с Томасом больше не можем откладывать этот разговор и наконец произносим слово «расставание». На удивление цивилизованно мы облекаем в слова то, что знали уже давно, и «ради блага детей» принимаем решение перестать спорить. Сначала мы вынужденно живем еще некоторое время вместе «из практических соображений», но это сосуществование кажется нам всё более нелепым, поскольку присутствие неизбежно станет отсутствием. Хотя наша повседневность никак не меняется, я знаю, что не далек тот день, когда Томас уйдет, и мне придется перестать отождествлять любовь с восхищением, живущим в каждой моей клеточке. Для меня Томас был и остается блестящим умом, человеком цепкой и стремительной находчивости, интеллектуальным колодцем, в котором я поселилась бы на всю жизнь.

Наконец он уезжает к маме, а через пару месяцев, найдя квартиру, звонит и говорит, что скоро заберет книжный шкаф и еще кое-какие вещи. Я ухожу в бар на углу, чтобы не присутствовать при распаде домашнего очага, нуклеарной семьи, того, частью чего я хотела быть, но у меня не получилось. Я заказываю кофе и, пока пью его, испытываю едва ли не самую сильную боль за всю свою жизнь. Моя библиотека развалится, потому что любовь, как утверждает Сильвия Плат, не подпадает ни под одну теорию, а провал отношений с Томасом для меня – и вовсе окончательный отказ от любых теорий.

Пока Томас ищет квартиру, детьми занимаюсь я. Несмотря на его постоянное внимание, на частые визиты, на поддержку мамы и сестры, это время одиночества. И еще молчания – молчащего телефона, молчащей семьи Томаса, которая после нашего разрыва вычеркивает меня из жизни, молчащих друзей, которые бегут от этой головной боли – одинокой матери, обуреваемой грустью. Но, подобно Плат, я преодолеваю грусть прогулками. Каждый уголок Барселоны, каждый парк, каждая площадь видят меня с тяжелой двухместной коляской, видят, как я смеюсь и обнимаю детей. Я вожу их в зоопарк, рассказываю тысячи сказок, и мы выстраиваем головоломную рутину разведенной матери со всем хитроумием, на которое способен трехглавый дракон. И, как Плат, я с вечера оставляю детям молоко, но у меня хватает сил просыпаться по утрам, чтобы забирать бутылочки и видеть открытые улыбки Сары и Давида. И я говорю, подкидывая им и себе на потеху тряпичный мячик:

Тут мертвой мебели нет:

Только эти странные луны.

* * *

Я часто думаю, что должно быть и нечто полезное в зарослях страха, которые я взращивала столько месяцев и которые собираюсь отправить в утиль с наступлением нового лета, вселяющего в меня надежду. В одновременно эгоистичном и самозабвенном порыве я собираю свои слезы в сосуд, и теперь, похоже, помещаю их в книгу.

Когда поэтесса Энн Секстон попыталась покончить с собой, ее психиатр пришел к ней в больницу и сказал: «Вы не можете наложить на себя руки, у вас есть долг. Люди, которые прочтут ваши стихи, подумают: „Значит, я не один такой“. И тогда им станет не так одиноко». Много лет спустя она признала, что эти слова помогли ей обрести смысл существования. И да, есть такие, как Энн, – я, например. Мы узнали себя в ее поэзии, нашли в ней вину и прощение, обнаружили, каким сокровищем может обернуться жизнь, полная мытарств.

Как и у меня, у Энн Секстон были проблемы с психикой в послеродовом периоде. Это случилось после рождения второй дочери, Джой, когда первой, Линде, едва исполнилось два года. И Энн четко помнила, когда всё началось.

Я пришла домой поздно вечером и услышала, как Джой задыхается. Было похоже на собачий лай. Она не могла дышать! Я схватила ее, включила воду в душе и всю ночь просидела с дочерью на руках, точно зная, что она умрет.

И хотя Джой поправилась, Энн жила в постоянном страхе, что с дочерьми что-то случится, и один приступ тревоги сменял другой. Я узнаю себя в ней и в незабываемой картине, которая так на нее повлияла: задыхающийся младенец. В тревоге, возрастающей по мере того, как расширялись материнские обязанности, в убежденности, что она как мать не способна отвести от малышек шипы беды.

Чтение стихов Энн Секстон – это разговор с ней о материнстве. О виноватом материнстве, омраченном угрызениями совести, срывающемся в насилие и умоляющем о прощении. В 1950-е писать о том, что ты мать, уже было подрывным актом, а уж признаться, как она, что материнство стало источником тоски, что с ролью матери связан нервный срыв и попытки самоубийства, – и вовсе верхом радикальности. Крик, воплощенный в ее поэзии, куда более политичен, чем многие речи, которые я слушаю в Конгрессе.

После того как Энн в очередной раз попала в психиатрическую лечебницу, когда девочкам было год и три, члены ее семьи решили, что она не в состоянии заниматься детьми, и отправили их жить к родственникам. Через некоторое время, когда к Энн до некоторой степени вернулась ясность ума, девочки снова стали жить с ней, но от чувства вины, словно ставившего ей подножку при каждом удобном случае, она так и не избавилась. Много лет спустя она посвятила Джой стихотворение «Маленький незатейливый гимн», песенку, призванную замолить все материнские грехи.

Песня твоим коленным чашечкам,

песня твоим ребрам,

нежным деревьям, покрывающим твое сердце.

Песня твоей книжной полке,

где венецианским рядком стоят двадцать

выдутых вручную уточек.

Но попытка проваливается, как Энн сама признает в финале.

Я хотела написать