Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина Страница 50

Смерть Марии Мойер

В конце февраля Саша Воейкова решила поехать к сестре, чтобы находиться при ее вторых родах. Жуковский тоже взял неделю отпуска, и 25 февраля они вместе прибыли в Дерпт. Прошла неделя, началась вторая. Отпуск его кончился, и 8 марта он решил возвращаться. «Было поздно, – рассказывал он Елагиной. – Долго ждал лошадей, всех клонил сон. Я сказал им, чтобы разошлись, что я засну сам. Маша пошла наверх с мужем. Сашу я проводил до ее дома… Возвратясь, проводил Машу до ее горницы; они взяли с меня слово разбудить их в минуту отъезда. И я заснул. Через полчаса все готово к отъезду. Встаю, подхожу к ее лестнице, думаю – идти ли, хотел даже не идти, но пошел. Она спала, но мой приход ее разбудил; хотела встать, но я ее удержал. Мы простились; она просила, чтоб я ее перекрестил, и спрятала лицо в подушку…» Жуковский спустился вниз, вышел из дома, влез в кибитку. Кони понеслись по петербургской дороге, мимо кладбища.

Портрет Марии Андреевны Мойер (ур. Протасовой). Середина 1820-х гг. Художник К.-А. Зенф

Саша столько же ехала к сестре, сколько и бежала от восторженного поклонника Александра Тургенева, совершенно потерявшего голову, когда она перестала принимать его. Она со стыдом вспоминала сцену, которую он устроил ей у Карамзиных. Он со слезами на глазах упрекал ее в холодности, даже в предательстве… Ей было жаль его. Она почти любила его, но эта выходка при людях ее испугала и охладила… Тургенев не мог примириться с назревшим так быстро разрывом. А Жуковский, старый друг Жуковский, повторял ему одно и то же, чтоб он нашел в себе силы подавить эту страсть. Тургенева это возмущало и даже сердило. Ну как это так отказаться от своего счастья? Нет, на это был способен только Жуковский! Тургенев написал резкое письмо, в котором упрекал старого друга в «преступлении против совести, любви и дружбы», так как тот способствовал разрушению счастья Светланы. Конечно, счастья с ним, с Тургеневым. «Проси у нее прощения; я знаю, что она, при всей ангельской доброте своей, не всегда прощать умеет… Для приличия будем по-прежнему встречаться при других и у тебя. Там, где содействие наше нужно будет для других – мы не переменимся. Прости навеки». И разрывал старинную дружбу.

Двух дней не прошло после приезда Жуковского в Петербург, и вдруг известие о смерти Маши. Он спешит обратно в Дерпт. «Я опять на той же дороге, по которой мы вместе с Сашей ехали на свидание радостное… Ее могила – наш алтарь веры, недалеко от дороги, и ее первую посетил я, – рассказывал Жуковский Елагиной. – Покой божественный, но непостижимый и повергающий в отчаяние. Ничто не изменяется при моем приближении: вот встреча Маши! Но право, в небе, которое было ясно, было что-то живое. Я смотрел на небо другими глазами; это было милое, утешительное, Машино небо». Жуковский узнал о том, как она умирала: «В субботу 17‑го марта она почувствовала приближение решительной минуты. Ребенок родился мёртвый, мальчик. Она потеряла память, пришла через несколько времени в себя; но силы истощились, и через полчаса все кончилось!..» «Теперь мы плачем все вместе, – заканчивает Жуковский. – Это не утешает, это ничего не изменит. Хотелось бы найти какой-нибудь исход, мысленно даже пытаешься найти его, но снова сознаешь, что это бесполезно, что все кончено, и снова льются слезы». Говорили, что перед смертью Маша звала Жуковского. Сохранилось ее письмо Жуковскому, написанное незадолго до смерти: «Сейчас, когда я шлю тебе мое письмо из могилы, я могу также явить тебе моё сердце таким, каким оно было, никого не оскорбляя. Друг мой! Привязанность, которую я питала к тебе и которая покинет меня лишь вместе с жизнью, украсила все мое существование, не нанося вреда моим обязанностям, которые я на себя наложила. Любить тебя означало любить эти обязанности. Я любила моего доброго мужа так, как только возможно любить столь доброе и добродетельное существо, но к тебе относилось любое наслаждение чувством, каждая благородная мысль, каждое воспоминание – одним словом, все, что приближало меня к Богу, и именно таким чувством я преисполнена в это мгновение». «Боже мой! – страдал Жуковский. – А меня не было!».

На другой день после приезда Жуковского в Дерпт полетела записка от Александры Воейковой к Авдотье Елагиной в Долбино. На случайно попавшемся маленьком обрывке горестно стенала Саша: «Ах Дуняша! Bce кончено! Все прекрасное из жизни вон! Будущее так ужасно! Боже мой, сжалься! Катичка здорова, Мойер тоже. Для меня все, все кончено, что я могла называть счастьем и спокойствием. Не знаю, что еще со мною будет! Напишите Бога ради о себе». А за ней сделал приписку Жуковский: «Душа рвется и ноет! Нет и не может быть помощи, что ни думай, что ни проси – все надобно одною фразою: ее нет и навсегда нет! Я был здесь за две недели перед этим и теперь опять здесь – как будто вышел за дверь и вдруг ее нет! Они видели ее умирающей, у них была смерть. A я был со спокойной, веселой надеждой, и теперь опять с ними – a ее навсегда нет. Для чего вы не с нами? – не для утешения, нет! но для того, чтобы плакать, плакать и более ничего. Поберегите себя, милый друг, вам она завещала дочь свою, и мать, и сестру. Наша же колония не в здешнем свете» (март 1823 года). Сама Авдотья Елагина не могла приехать даже на похороны, она тоже была в несчастьи – сидела у кроватки своего умирающего сына Рафаила.

Весь Дерпт пришел проводить Машу в последний путь – молодые и старые; пришли и студенты толпой, с цветами… Три дня Мойер, Саша, Жуковский сажали молодые деревца возле могилы. На Машиной могиле Жуковскому передали письмо:

«Друг мой! – писала ему Маша. – Это письмо получишь ты тогда, когда меня подле вас не будет, но когда я еще ближе буду к вам душою. Тебе обязана я самым живейшим счастьем, которое только ощущала!.. Жизнь моя была наисчастливейшая… И все, что ни было хорошего, – все было твоя работа… Сколько вещей должна я была обожать только внутри сердца, – знай, что я все чувствовала и все ценила. Теперь – прощай!»

«Первый весенний вечер нынешнего года, прекрасный, тихий, провел я на ее гробе, – писал Жуковский. – Солнце светило на него так спокойно. В поле играл рог. Была тишина удивительная…