Любовь великих. Истории знаменитых пар - Наталья Ярошенко Страница 50

На официальную церемонию вручения Нобелевской премии Бунин приехал со своими двумя женщинами: официальной женой Верой и молодой любовницей Галиной. Когда на сцену стокгольмского концертного зала выходил элегантный, в ладно сидящем черном фраке шестидесятитрехлетний русский писатель, в его честь подняли шведский флаг. Ситуация для организаторов оказалась щекотливая. Российской империи в то время уже официально не было, советского гражданства Бунин не имел, а французом себя не считал.

В своей торжественной речи писатель, вопреки ожиданиям, сказал о самом наболевшем, отчего разрывалась его душа: «Скорби, испытанные мною за последние пятнадцать лет, далеко превышали мои радости. И не личными были эти скорби… Впервые со времени учреждения Нобелевской премии вы присудили ее изгнаннику. Ибо кто же я? Изгнанник».

Прожив долгие годы в приютившей его Франции, он все же считал себя русским, печальным изгнанником. Все газеты опубликовали фотографию: Ивану Бунину по приезде в Швецию по русскому обычаю вручают каравай с солонкой на подносе, покрытом белым полотенцем с красной вышивкой. Галина Кузнецова описала этот эпизод в своих воспоминаниях: «На вокзале в Стокгольме встретила уже толпа — русская и шведская. Какой-то русский произнес речь, поднес хлеб-соль на серебряном блюде с вышитым полотенцем» [87].

На серебряной солонке позже рассмотрели трогательную надпись: «От русских в Стокгольме в память 10.12.1933». Эта вещица проделала невероятный путь во времени и пространстве и стала напоминанием о писателе на родине: сегодня она хранится в музее в Орловской области.

Получение Нобелевской премии стало определенным рубежом в жизни Бунина. После этого события его любовница задумалась о своей судьбе и приняла нелегкое решение уйти от писателя. Почти восемь лет Галина прожила в полнейшей неопределенности, ей приходилось довольствоваться ролью любовницы в доме, где официальное положение хозяйки безоговорочно принадлежало жене писателя.

Первое время Бунин пытался соблюдать приличия и представлял Кузнецову как свою прилежную ученицу и литературного помощника. Но таким примитивным образом невозможно было долго обманывать жену и окружение. Слишком ярко зажигались глаза возрастного влюбленного, когда в комнату входила скромная молодая Галина. Одно время в гостеприимном «Бельведере» проживал писатель Рощин; он, как и все, не мог не заметить состояния Бунина и вот как красочно описал переживания приятеля: «Она очень влекла, неудержимо: молодостью, мягкостью, веселым нравом… летние матерчатые туфли без каблуков, красноватый загар, коротко стриженные темные волосы… изнутри руки белели до самых подмышек незагорелой кожей — он знал уже дивный шелк и нежность этой кожи, взгляд сам полз по чуть широкой кисти, ногти в розовом лаке, и далее по руке, к локтю, не оставляя ни одной родинки, свежей или запекшейся царапины, входил в томную тьму подмышечной впадины, когда она поднимала или протягивала руку». Эти эротические ощущения писателя были так ярки, что спустя несколько лет после расставания с Галиной он по воспоминаниям напишет, пожалуй, самый чувственный цикл рассказов под названием «Темные аллеи».

Жена, видя состояние мужа, поначалу очень нервничала, но когда потрясение несколько притупилось и она смогла достаточно трезво оценить ситуацию, то приняла очень горькое, но удобное в ее положении решение. Вера хорошо знала характер мужа и отчетливо сознавала, что ультиматумы ему ставить бесполезно. С русскими эмигрантами она познакомилась благодаря мужу, надеяться на их помощь, если она уйдет от него, было наивно. Муж обеспечивал ей пусть и очень скромный образ жизни, но все же у нее была крыша над головой и интересное окружение. Главный же аргумент состоял в том, что все ее мысли были полностью сосредоточены на нем и его творчестве. Если отнять все это, то у Веры Николаевны пропадал смысл существования. Многие биографы называют ее чувства к мужу безграничной высокой любовью, но, на мой взгляд, все гораздо прозаичнее. Ее личные качества совпадали с потребностями Бунина в очень многих проявлениях. Скажем, далеко не всякая женщина способна принимать безграничный эгоизм мужа (вспомним описанную Седых ветчину, которую, не думая о близких, писатель съедал сам). Такие поступки раздражали его секретаря, да и всех окружающих, а жена, не выражая никаких эмоций, поначалу просто пыталась припрятать вновь купленный кусок ветчины. Бунин находил его и съедал, и тогда она просто просыпалась пораньше и безропотно шла в магазин за новым.

Вера Николаевна упорно верила в беспредельную любовь мужа к ней, она не желала замечать, что их чувства с годами трансформировались в совсем другое состояние, возможно даже более значимое, чем трепетные ощущения в молодости, но все же это были уже не чувственные отношения женщины и мужчины. На склоне лет Бунин, отвечая на вопрос журналистов о любви к жене, высказался философски: «Люблю ли я ее? Разве я люблю руку свою или ногу? Разве замечаю воздух, которым дышу? А отсеки мне руку или ногу или лиши меня воздуха, — я изойду кровью, задохнусь — умру. Да, без нее я вряд ли могу жить. Всегда благодарю Бога, до последнего моего вздоха благодарить Его буду за то, что Он послал мне Веру Николаевну».

В свое время ради удобства, чтобы не мотаться в нелюбимый Париж, Бунин привез и поселил в доме молодую любовницу. Он тогда не думал о чувствах жены, ведь она для него была только «рука» или «нога», а эти части тела лишены душевных мук. Видимо, он был уверен, что жена примет от него это изощренно-наплевательское отношение к ней как к женщине. Писатель не удосужился даже каким-то образом разграничить статусы женщин, предоставив им самим разбираться в непростых отношениях. Вера Николаевна, как более взрослая и опытная, мастерски вышла из создавшегося положения. Она предпочла представить себя не в качестве униженной жертвы, а в роли благородной женщины, которая ради великой любви к мужу чуть ли не с радостью принимает его любовницу. «Я вдруг поняла, — говорила она, — что не имею даже права мешать Яну любить, кого он хочет, раз любовь его имеет источник в Боге. Пусть любит Галину — только бы от этой любви ему было сладостно на душе» [26].

Возможно, романтичные натуры, с благоговением относящиеся к самопожертвованию, верили в искренность ее слов, но большинство понимали, что таким образом отвергнутая, но не брошенная жена попыталась сохранить свое положение и оставить неплохой шанс в дальнейшем вернуть мужа. Когда молодая любовница со скандалом ушла от Бунина, великодушная Вера Николаевна с облегчением и хорошо скрываемым злорадством сказала мужу: «Галина в нашей жизни была от лукавого».

Для писателя жизнерадостная Галина стала последним и очень ярким увлечением. Таких откровенных любовных и эротических переживаний русская литература до Бунина не знала. Каждая строка его